Главная » Статьи » Мои очерки

Опавшие листья. Часть 12-ая.

Продолжение, начало в 1-ой части на 5-ой стр. каталога.
      Это селение в течение 10-и лет подвергалось гонению администрацией. Было даже решение Областного правления, утверждённое Степным генерал-губернатором, о выселении крестьян этого села по этапу на родину. Так как в этот момент Семиреченская область была возвращена в Туркестанский край, то дело о самовольцах было доложено Туркестанскому генерал-губернатору Иванову, который приказал оформить самовольное селение и наделить переселенцев землёй. 15-го октября 1902 года село было официально оформлено и получило название Петровское, в просторечии – Петровка, с включением его в Беловодскую волость.
     С конца XIX века меняется положение в сельхозпроизводстве. В результате переделов площади выделяемых участков сильно уменьшились. Ревизовавший Туркестанский край сенатор Пален в 1910 году писал: «В селении Беловодском по последнему переделу на одну мужскую душу пришлось одна с четвертью десятины пахотной земли». К тому же, ранее выделенные наделы истощились, а получение новых стало ограниченным. Крестьяне стали прибегать к аренде земли у киргизов. Но и в этом возникли затруднения. По Временному положению, утверждённому Туркестанским генерал-губернатором, каждый вновь прибывший переселенец мог с ведома администрации арендовать у киргизов землю не более чем на три года по 2 десятины на душу. Крестьяне уже существовавших селений могли арендовать земли у киргизов, если на мужскую душу приходилось менее 3-х десятин надельной и 2 десятины пахотной земли.
       Однако как киргизы, так и крестьяне не выполняли указанное Положение. Арендные сделки совершались произвольно, да и было их немного. В книге регистрации Пишпекского уезда с 1868 по 1905 годы было зарегистрировано всего 8 сделок. Из них 5-го декабря 1904 года общество села Беловодского арендовало у киргизов Джамансартовской волости 300 десятин земли. [(277), стр. 322]. Однако со временем положение меняется. Так, в 1908 году в Беловодском на надельной земле было засеяно 1318 десятин, а арендовано у киргизов 1280 десятин. [(277), стр. 316].
       Строго говоря, юридически киргизы могли сдать в аренду только свои зимовья. Вся остальная земля была объявлена государственной собственностью и передана кочевникам в бессрочное пользование. Но не эта юридическая казуистика была препятствием. Изменились в этом вопросе отношения киргизов с переселенцами. Имея печальный опыт с Петровкой, киргизы стали неохотно, с опаской сдавать свои земли в аренду; а некоторые волости даже утвердили приговоры не сдавать землю в аренду, боясь потерять их отводом под новые селения. Всё это вместе заставило крестьян более интенсивно использовать свои земли.
       А. А. Половцев, обследовавший переселенческие посёлки в 1896 – 97 годах, и другие авторы отмечали улучшение культуры сельхозпроизводства. Положение, по их наблюдениям, стало следующим. “Земледелие основано на искусственном орошении, установлен севооборот или “плодосмен”, как называют сами крестьяне, и в достаточной степени развито травосеяние, “клевера” по-крестьянски». Косвенными признаками новой системы земледелия стали яркие квадраты люцерны, которую крестьяне скашивали три – четыре раза за лето, и новые вредители.
       До этого злейшим врагом посевов была саранча. Вот что писал о саранче томский географ В. В. Сапожников, побывавший в Чуйской долине в 1904 году. «Не успев засветло доехать до Токмака (из Кастека – Б. М.), на ночь мы остановились в ауле Кесеня Канибекова, Гостеприимный и словоохотливый хозяин просидел в нашей юрте весь вечер за беседой. Сообщил, между прочим, что зима прошла благополучно, и скот не страдал от голодовки. Но зато ранней весной появилась саранча, которая теперь на громадном пространстве поедает луга и посевы. Утро я лично убедился в этом стихийном несчастии, когда мы вышли в долину Кара-Конуза.
       «Саранча сначала показалась отдельными экземплярами среди травы. Но потом количество её быстро возрастало, и скоро она пошла сплошной массой. Луга местами были съедены до корня, до земли. Посевы хлеба поражены до прозрачности. Саранча двигалась сплошной массой среди одиноко торчащих былинок съеденного посева, переходя к новым, ещё не тронутым лугам и пашням, казалось, сама почва задвигалась и уходила из-под ног. Копыта лошадей делались влажными и скользкими от растоптанной саранчи, и лошади скользили и спотыкались. По долине проносились тысячные стаи розовых скворцов, этих неизменных спутников саранчи. Но они, очевидно, уже насытились на сегодня и не нападали на неё. Много мёртвых скворцов валялось по дороге, вероятно, забывших умеренность при неиссякаемом обилии пищи.
       «На половине пути, на лугу, ещё не поеденном саранчой, я увидел большую толпу конных киргизов, кружившихся на одном месте. Подъехав ближе, я узнал, что киргизы согнаны для уничтожения саранчи, которая довольно густо покрывала луг. Способ борьбы состоял в том, что человек 40 конных киргизов образуют плотный круг в диаметре сажен 15 (32 м. – Б. М.). В центре круга выкопана яма с прямыми стенками. Задача состоит в том, чтобы загнать саранчу в яму с захваченного кругом пространства. Для этого киргизы ездят один за другим непрерывной цепью, постепенно сокращая круг, пока не сожмут его к самой яме. В яму насыпается слой саранчи в 6 – 8 вершков (35,5 см. – Б. М.). Яму засыпают землёй вровень с почвой.
       «Следует, однако, заметить, что способ весьма несовершенен, потому что для него требуется много времени и людей. А кроме этого, масса саранчи вылетает из круга между ногами лошадей и, следовательно, не попадает в ловушку. По распоряжению областной администрации был предпринят и другой, более рациональный способ истребления этого бича земледелия: собирались кубышки насекомого. Каждый двор должен был представить по два ведра кубышек. Но, по заявлению местных жителей, и это средство не принесло осязаемой пользы. Опрыскивание ядовитыми жидкостями не применяется ввиду, вероятно, новизны и дороговизны способа».
       О более масштабном таком способе уничтожения саранчи говорит приказ губернатора №97 от 14.05.1875 года: «В Токмакском уезде, между реками Иссыгаты и Кегеты, а также в долине реки Кызылсу вывелась саранча в таком количестве, что она заняла в первой из названных местностей около сорока, а на второй - около шести квадратных вёрст. Для истребления этого насекомого полковник Лисовский (начальник Токмакского уезда – Б. М.) признал наиболее целесообразным вытоптать упомянутые местности лошадьми, для чего предварительно согнать саранчу в середину её лагеря при помощи конных людей, разъезжавших вокруг, постепенно уменьшая этот круг, заставляя саранчу группироваться к центру.
       «2.300 лошадей, при таком же числе всадников в течение 11 дней работали на местности между реками Иссыгаты и Кегеты, и 500 лошадей с соответствующим числом всадников – в долине Кызылсу. Всего вытоптано 12.823 круга, и работа увенчалась успехом. Полковник Лисовский свидетельствует, что саранча уничтожена. Осталось самое незначительное количество, но прилёт скворцов в большом количестве подаёт надежду на окончательное её истребление». Лисовскому за ликвидацию очага саранчи губернатор объявил благодарность и призвал других начальников уездов перенимать такой метод борьбы с саранчой. [(189), №21 от 24.05.1875 г.]. Пусть читателя не удивляет количество всадников, участвовавших в борьбе с саранчой. В апреле 1901 года по истреблению саранчи в низовьях реки Чу работало 8.000 человек. [(160), неоф. часть, №41 от 22.05.1901 г.].
       Другой необычный случай, уже связанный с Беловодском, описывала газета «Туркестанские ведомости» в №188 от 20.08.1915 года. «На днях через село Беловодское с севера на юг пролетала саранча. Её было такое количество, что во время полёта саранчи неба не было видно. Дело было на закате солнца, и она на ночлег опустилась выше Беловодского, захватив часть усадеб верхней части села. С наступлением утра саранча поднялась, но заранее принятыми мерами, спуститься ей не удалось. Тогда она полетела на юг, в горы». Принятые меры заключались в том, что мужчины разъезжали на лошадях вокруг своих полей, размахивая тряпками; а женщины и дети – гремели в тазы и вёдра. Неизвестно только: это действительно подействовало, или у саранчи был свой маршрут и график движения.
       Для борьбы с саранчой, кроме описанного случая, использовались и другие всевозможные способы. Она уничтожалась сжиганием, затоплением, закапыванием в канавы и просто давили. Уничтожение саранчи даже было объявлено натуральной повинностью. Каждый землевладелец был обязан сдать по 3 фунта коконов саранчи на каждый рубль уплачиваемого налога. Это обстоятельство повело даже к своеобразной торговле. Зажиточные крестьяне платили до 5 рублей за пуд кубышек. Не обходилось и без хитростей: пытались сдать кубышки с примесью земли.
       В борьбе с саранчой пробовали использовать кур. Но надежды на них не оправдались. Опыт показал, что для кур саранча была только питанием. При её обилии куры быстро жирели, переставали нести яйца и даже погибали. Следствием этого неудавшегося опыта было подорожание в некоторых местах кур и яиц. Гораздо лучше показывали себя, как естественные истребители, розовые скворцы и дрозды. Теперь же врагом полей стали не только овсюг и саранча, но и многочисленные стаи воробьёв. [(192), стр. 59]. Показательное явление нарушения природного равновесия. В связи с развитием земледелия, а именно производства зерна, увеличилась кормовая база нового вредителя.
       “Этот новый враг – несметные полчища воробьёв, размножившихся нестерпимо. Тучи воробьёв осаждают поля и начисто выклёвывают зерно, особенно нападая на белую пшеницу. Крестьяне многих селений открыли войну с прожорливой птицей ещё с весны. Разоряли гнёзда, собирали воробьиные яйца целыми корзинами. Но эти меры не дали видимого результата. Затем пришлось посылать наряды детворы отгонять воробьиные стаи от посевов. Крики детей и частью взрослых с утра оглашали поля. Попутно шло отпугивание комками глины и изредка пальба из ружей. Стрельба одна из самых действенных средств. Но беда, что негде купить порох и его дороговизна. Охотники переплачивают за него в 3 – 4 раза”. [(161), №63 от 07.08.1903 г.].
     Также в отчёте заведующего Семиреченским переселенческим районом за 1907 год сообщалось: «В настоящем году наблюдалось уничтожение посевов сусликами, особенно на 4-ом Чуйском участке, где съедено более трети посевов». Но всё же газеты сообщали: “Урожаи хорошие, в среднем 120 (примерно 20 ц./га.), а в урожайные годы до 150 пудов с десятины. Рожь даёт до 200 пудов, но её сеют мало, потому что, как сказал один крестьянин, “и с пшеничной мукой некуда деваться”. [(161), №50 за 1901 г.]. В 1892 году урожай в Токмакском уезде составил: яровой пшеницы 1 к 7,87, озимой – 8, ячменя – 11,11, проса – 15,15, кукурузы – 13,7, картофеля – 7,3. [(160), №51 от 19.12.1892 г.].
         То есть на один посеянный пуд пшеницы снимали 8 пудов урожая. В первые годы показатели были ещё выше. В отчёте Семиреченской области за 1875 год говорилось: «Обыкновенный урожай пшеницы сам 10 – 15, овса – сам 15 – 20, проса – сам 60 – 65». В 70-х годах XIX века после зимней бури, покрывшей землю тонким слоем пыли, по цвету напоминающей глину, был необыкновенный урожай.[(160), № 221 от 05.10.1917 г.]. Лёсс, принесённый бурей из пустыни, оказался хорошим удобрением. Об этом редком случае природы писали в том же отчёте за 1875 год: «В Токмакском уезде по достоверным сведениям был урожай сам 100». Сто!!! [РГИА, ф. 1284, о. 69, д. 493, л. 52]. Неужели действительно так?
      Произошли изменения и в животноводстве. Областная администрация, признавая большое значение улучшения местных пород скота, вышла к Туркестанскому генерал-губернатору с просьбой о разрешении внести в земскую смету на 1904-1906 годы расход в количестве 3-х тысяч рублей ежегодно для осуществления мер по развитию племенного скотоводства. Деньги эти предназначались для закупки племенного скота. Содержание производителей предполагалось возложить на волостные и сельские общества по их добровольному соглашению. Согласие на это, выраженное в приговорах сходов, поступило в Пишпекском уезде от села Беловодского и Толкановской волости. [(160), №77 от 24.09.1904 г.].
       На общем фоне улучшения сельскохозяйственного производства в некоторых случаях Половцев выделяет Беловодское. “Пашут пишпекские переселенцы по одному разу, больше весной, хотя уже много голосов раздаётся за то, чтобы пахать с осени. В одном только Беловодском осенняя пахота стала общим правилом… Пчеловодство стоит на низкой степени развития. Только в Токмаке и Беловодском есть несколько пасек на участках, арендованных в горах”. [(192), стр. 62 и 64].
       “Сбыт сельскохозяйственных продуктов в Пишпекском уезде организован лучше, чем в других уездах Семиречья. Однако крестьяне всё равно испытывают трудности со сбытом. Пшеница, например, в 1896 году осенью стоила 10 – 20 коп. за пуд, что давало 15 – 20 руб. с десятины. Низкие цены вызваны не только обильным производством у крестьян, но и тем, что стало развиваться земледелие и у киргизов. Но, не имея амбаров, а, следовательно, и возможности сохранять хлеб долгое время, киргизы продают его осенью же. А сбывать зерно, из-за отсутствия железной дороги, некуда. До Омска 2.000 вёрст, до Ташкента ближе – 600, но по пути Аулиеатинский и Чимкентский уезды, где тоже выращивают хлеб.
       «Наконец, третья дорога ведёт в Кульджу, но и там сбыт незначительный. Рассказывают случай, как семиреченский крестьянин, простоявший несколько дней на кульджинском базаре с возом хлеба, из-за отсутствия покупателей, высыпал зерно и поехал домой: дома и без того девать некуда, а пустую телегу лошади везти легче. Беловодские крестьяне сбывают хлеб, в основном, в Аулие-Ата, где цена 40 - 50 коп. за пуд. Но всё же возить далековато, дорога долгая и трудная, да и телег жалко, они очень дороги: хорошая, крепкая телега стоит не дешевле 30 руб. А если по найму, то возчики берут по 13 коп. за пуд клади. [(192), стр. 65]. Приведу ещё один яркий пример дешевизны сельскохозяйственных продуктов из-за отсутствия сбыта. Летом 1904 года в перечне пожертвований областному Попечительству детских приютов значился «воз арбузов стоимостью 1 рубль». [(160), неоф. часть, №51 от 25.06.1904 г.].
       “Состоятельные мужики скупают хлеб осенью, а потом, дождавшись высоких цен, сбывают его на стороне по 30 – 50 коп., а в некоторые годы до 90 коп. за пуд. Таким образом, скупка и перепродажа хлеба является делом весьма выгодным. Но не надо думать, что тут с чьей-нибудь стороны проявляется неудовольствие. Напротив, всё делается в обоюдном согласии. “Не возьмёшь ли сотенку – другую пудов?” – говорит мужик, подходя к богатому собрату и называя его по имени – отчеству, при этом даже голос его слабеет от внутренней боязни отказа. Тот, поторговавшись сначала, как требует крестьянский этикет, и, выторговав несколько копеек с пуда, принимает хлеб.
       «Доволен и продавший, ибо село наше имеет достаток во всём, кроме денег. Мы сыты. У каждого из нас, милостью Всевышнего, в амбаре не пусто, и есть что продать, но это мало нас радует, потому что на хлеб, равно как и на скот, цены нет. А, значит, нет денег на подати и другие надобности”. Но уже через пять – десять лет эта благожелательность исчезает, и появляются нотки недовольства торговцами-перекупщиками. Половцев, в частности, поделился также и другими интересными наблюдениями: “На сенокос работников не нанимают, так как это считается делом хозяйским, и не столько работой, сколько развлечением, на которое выезжают целыми семьями с песнями и угощением.
       «Существованию такого обычая содействует то, что размеры сенокосных угодий у пишпекских крестьян незначительны, а у киргизов они покупают сено уже готовым. Налаживаются связи между киргизами и русскими. У многих мужиков есть несколько киргизов, которых они считают кумовьями. При случае, они гостят друг у друга и помогают один другому, если возникает спор у одного из них с односельчанами другого. Споры бывают больше из-за потрав, неминуемо возникающих при небрежном отношении киргизов к пастьбе своего скота. Скотокрадство же, по отзывам самих крестьян, за последние годы совсем прекратилось благодаря энергичному преследованию его со стороны уездного начальника Талызина”. [(192), стр. 54]. Сократилось, а ранее это было проблемой. Степной генерал-губернатор в своём циркуляре от 19.08.1895 г. №4363 «О мерах по ограждению скота от воров» отмечал, что русские поселения, окружённые кочевниками, страдают от угона у них скота, отчего ему поступает много жалоб. [(160), №34 от 26.08.1895 г.].

      “Прежний взгляд степняков, – писал наблюдатель, – на набеги, как на проявление молодечества, у самих киргизов изменился в корне. В нынешних набегах барантачей-киргизов стремление проявить свою удаль, стяжать славу первого джигита – отсутствует. Всё свелось к самым  прозаичным  грабежу и краже. Стремясь упрочить своё благосостояние, заключавшееся, большей частью, в количестве скота, многие из киргизов, из-за отсутствия других средств для увеличения прироста этого скота, обращаются к самому простому, заимствуя скот у ближнего, будь то свой брат мусульманин или русский, без различия. Таких рыцарей “дорог и оврагов” существует немало. Когда грабежи перешли из степи и большой дороги в селения, ввели ответственность за них волостей, откуда произошли грабежи. Применение мер, когда волости расплачиваются за грехи своих однообщественников, заметно сократило число грабежей”. [(161), №10 от 02.02.1903 г.]. 

       Ведение коллективной ответственности за барымту – угон чужого скота – было введено не Талызиным. Колпаковский в пояснении к донесению Семиречнского губернатора в 1886 году Министру внутренних дел писал: «С целью прекращения разорительного для оседлых жителей местного зла – конокрадства, возведённого понятиями кочевников в степень удальства, усердно прикрываемого однообщественниками, и ввиду признанной невозможности расследовать русским судом этот преступный промысел вследствие кочевого образа жизни киргизов и их обычая давать ложные показания и запутывать следствие, мною в 1882 году было установлено, что материально ответственным в кражах лошадей и вообще скота должен признаваться тот ближайший к месту происшествия аул, к которому примкнёт след угнанных лошадей или скота и который этого следа не отведёт.
       «То есть не докажет фактически, что след продолжается и выходит за пределы местности, занятой его аулом и его стадами. При несостоятельности уличаемого в краже киргиза или аула ответственность, по существующим народным обычаям киргизов, распространяется на сородичей обвиняемого, или на всю волость, в которой аул числится. Мера эта дала прекрасные результаты. Русское оседлое население степных областей – крестьянское и казачье, равно как и население прилегающих к Акмолинской и Семипалатинской областям округов Тобольской и Томской губерний, неоднократно заявляли о благодетельных для них последствиях этой меры». [РГИА, ф. 1291. о. 82, д. 36, л. 32 – 33].
      Введение такой меры – коллективной ответственности, несовместимой с европейским понятием личной ответственности – объясняет в статье «Опись делам Судного отделения Семиреченского областного правления» Н. Петерсон: «Лжесвидетельство киргиз, всех возмущающее, объясняется их ещё крепкою родовой связью, при которой каждый, что бы он ни делал, действует в интересах рода. Совершает киргиз кражу или другое, по нашим понятиям, преступление, он совершает его не только с ведома, но и при участии своих сородичей, которые не видят ничего преступного в причинении вреда противоположной стороне, в чём бы оно не состояло. Напротив, считают даже героем того, кто причинил вред общему врагу. На наказанного в таких случаях смотрят, как на страдальца за сородичей. При таком укладе киргизской жизни почти невозможно раскрыть преступление и найти преступника, а потому большая часть киргизских дел или не доходит до суда, или же оканчиваются оправданием».
       В подтверждение этому Петерсон приводит рассказ священника Сарканской станицы: «Ехал я куда-то с уездным начальником. Навстречу нам из селения, бывшего по дороге. Вышел мужичонка и, бросившись в ноги уездному начальнику, стал жаловаться, что у его мальчика в лесу, где он собирал сушняк на топливо, киргизы отняли лошадь. Вдали ехал киргиз. Уездный начальник махнул его к себе. Когда киргиз подъехал, спросил жаловавшегося крестьянина: «Стоит ли лошадь, которая под киргизом, лошади, которую отняли у его мальчика?» Жалобщик признался, что похищенная у него лошадь была хуже.
       «Уездный начальник велел подъехавшему киргизу отдать свою лошадь обиженному, а в вознаграждение за это найти воров, отобрать у них похищенную лошадь и сверх того взять двух их собственных лошадей и обо всём доложить ему. Таким образом, ограбленный был удовлетворён. Но и киргиз остался вполне довольным потому, что не сомневался, что воров отыщет и получит всё, назначенное ему уездным начальником за изъятую лошадь. Для киргиз отыскать воров в своей среде нетрудно. Такие подвиги меж ними не скрываются, ими хвастаются, секрет они оставляют для русских». [(160), неоф. часть, №13 от 13.02.1907 г.].
       С введением Степного положения 1891 года решение дел о конокрадстве в административном порядке было отменено с указанием, чтобы судебные дела о конокрадстве, учитывая описанное выше положение с укрывательством в киргизских аилах, решались «вне очереди и без замедления». Но такая мера мало способствовала устранению кражи скота киргизами. Упоминавшийся выше Петерсон предлагал: «Для нас такой порядок (коллективная ответственность аила за барымту – Б. М.) покажется возмутительным произволом. Но в подобных случаях мы должны отрешиться от нашей точки зрения и стать на точку зрения киргиз, между которыми родовая связь ещё крепка, и которым принимать ответственность друг за друга – обычай. Если встанем на точку зрения киргиз, то поймём справедливость порядка, когда вознаграждение за украденное взыскивается с аула. Только возвращение к такому порядку и водворят в нашем крае прежнее спокойствие и порядок». [(160), неоф. часть, №13 от 13.02.1907].
       Укрывательство волостными старшинами своих родовичей отмечал и губернатор области после обзора южных уездов летом 1908 года. «По жалобам русского населения на кражи скота не производится дознаний, и вся деятельность уездного начальника в этом отношении направлена к розыску украденного. Но рассылаемые жалобные предписания волостным управителям никогда успеха не имели. Со стороны лиц туземной администрации также не проявляется надлежащей энергии к обнаружению виновных в кражах и похищенного». [(160), №63 от 05.08.1908 г.]. Поэтому, по шутливому афоризму «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», к борьбе с конокрадством привлекались и сами жители русских селений. В соответствии с циркуляром губернатора Семиреченской области «О мерах к пресечению конокрадства из селений, пастбищ и проезжих дорог» от 01.09.1884 г. №4833, каждый посёлок и селение должны были иметь ночной караул. [(160), №36 от 29.09.1884 г.].
       А вот как описывали нравы того времени другие наблюдатели. Корреспондент “Восточного обозрения”, комментируя сообщения из Сибири о преступности, рассказывает о положении в семиреченских поселениях: “У нас, слава Богу, убийств и грабежей нет. Лошадей изредка поворовывают, но это дело условий степи. А насчёт прочих видов воровства у нас смирно. Дворы вовсе не загорожены или имеют заборишки, через которые и перешагнуть можно. Сеней тоже маловато, и двери из хаты прямо на улицу. Спросишь: “Отчего ты, раб Божий, хоть крючок с пробоем к двери не прибьёшь?” – “А на что? – отвечает он флегматично, - Я к соседу не пойду воровать, и он не пойдёт”. [(158), №4 от 29.01.1887 г.].
       Но воровство и грабежи, чаще всего скота, всё же были, о чём в рубрике «Происшествия» постоянно сообщали «Семиреченские областные ведомости». И в то же время заслуживают внимания сообщения тех же «Ведомостей» о находках. Подавляющее большинство объявлений о пригульном скоте. Но интересны и другие заявления. Так, в сентябре 1898 года в «Ведомости о скоте и вещах, найденных разными лицами и заявленных Пишпекской городской полиции» сообщалось:
       «2. Три гири: одна в один фунт и две полуфунтовые. Гири хранятся у пишпекского мещанина Антона Белоусова.
4. Памятная книга в сафьяновом переплёте и паспорт Лихаро Сышанло. Вещи находятся у Гавриила Капустина, крестьянина, проживающего в Пишпеке.
10. Бешмет летний нанбуковой материи. Бешмет хранится у Ивана Махонькова, пишпекского мещанина.
13. Носовой платок, белый, с красными каймами, в который были завёрнуто денег 25 коп. Одна монета 20 коп. серебром, медный пятак и две конфеты. Вещи и деньги хранятся при полиции.
38. Калоши киргизской формы. Калоши хранятся у Михея Семёнова, пишпекского мещанина.
41. Бусы сартовские. Бусы хранятся при полиции.
46. Серопегая лошадь, грива на правую сторону, на обоих плечах белые пятна. Лошадь хранится у крестьянина сел. Беловодского Николая Улиско.
49. Топор старый, наваренный сталью. Топор хранится у Джарабая Елдашбаева». [(160), №40 от 04.09.1898 г.].
       В одном из таких сообщений объявлялось даже о найдённой пятирублёвой золотой монете. А вот объявление из наших мест о розыске владельца: «Пишпекский уездный начальник объявляет, что семилетняя дочь крестьянина селения Петровского Беловодской волости Ивана Никитенко в последних числах августа на почтовом тракте нашла небольшой, жёлтого цвета бумажник с деньгами следующего достоинства: четыре по 50 коп., пять по 20 коп., четыре по 15 коп. и две по 5 коп., все серебряные; медными – 1 и 2 коп. Итого 3 руб. 73 коп.». [(160), №87 от 30.10.1909 г.]. В книге распоряжений старшины и приказов Беловодского волостного правления за 1906-ой год запись под №20 гласит: «Наложен арест на двое суток за обман при продаже скота». [РГИА, ф. 1396, о. 1, д. 122, л. 21].
       Корреспондент “Туркестанских ведомостей” в заметке “Из Семречья” писал: “Постоянные сношения с туземным населением быстро научили русского переимчивого человека туземному языку, и в настоящее время трудно найти русского подростка, не знающего киргизского языка”. [(161), 14.03.1896 г., №20]. Старожил села Павел Ткачёв вспоминал: «В семьях русских переселенцев ребята с малолетства приучались говорить по-киргизски. «Безъязыкий» (то есть не знающий киргизского я зыка – Б. М.), в какой-то мере, был чужаком в этих местах».
      Агроном Семиреченской переселенческой партии Квитко в своём отчёте по обследованию селения Дмитриевского Пишпекского уезда отмечал, что «старожилы села достаточно зажиточны, опытны и знают киргизский язык». Губернатор Семиреченской области в своём циркуляре от 12.04.1883 г. №6448 о необходимости для уездных начальников и их помощников знания киргизского языка подчёркивал: “При назначениях должностных лиц и при представлениях на должность уездных начальников я буду отдавать предпочтение тем кандидатам, которые знакомы с туземным языком”. [(189), №16 от 16.04.1883 г.].
       В подборке туркестанского военного фольклора, собранного Д. Ивановым, есть солдатская песня.
        Вот мы песню заведём,
        Как в степи мы тут живём.
Припев:
Вот житьё-разбытьё
Наше туркестанское.
        Мы уж с сартами сдружились
        И с киргизами сжились
Припев.
        Как придёшь к нему ты в дом,
        Угощает кумысом.
Припев.
        И зелёным чайком
        Он обносит с кишмишом.
Припев.
        Друг у друга мы учиться
        Стали, чтоб разговориться.
Припев.
        И теперь уж мирный сарт
        Называет тебя «брат».
Припев. [(221), выпуск 3, стр. 248].
       Эта народная песня о межнациональных отношениях говорит больше, чем наблюдения ревизоров и путешественников. Но главным во взаимоотношениях между переселенцами и местными жителями были обмен опытом и экономическое сотрудничество. Славянские переселенцы переняли у коренных жителей и освоили поливное земледелие, садоводство, виноградарство, бахчеводство, шелководство, искусственное лесоразведение и посевы кормовых трав; познакомились с производством хлопка и риса. Всего этого переселенцы не знали у себя на родине, но изучили и освоили.
      Стремление к сближению, к взаимному обмену было и у киргизов. Вот что писали об этом те же “Туркестанские ведомости”: “У киргизов всё сильнее и сильнее проявляется стремление подражать русским. В ближайших к деревням аилам не редкость встретить киргизов, говорящих по-русски. Можно увидеть в зимовьях окошки со стёклами. У некоторых есть даже русские телеги, плуги и бороны, а косы совсем вытеснили старинный серп. Раньше киргизы и пшеницу, и сено жали серпом; теперь же все без исключения косят. Новые орудия и новые приёмы сельскохозяйственного труда неудержимо проникают в киргизскую среду”. [(161), №118 от 04.08.1906 г.].
       П. Зенков, отмечая ошибки и промахи в колонизации Туркестана, писал: «Киргизы, и вообще туземцы-азиаты, к русским скоро привыкают. В этом англичане могут нам позавидовать, хотя наши приобретения не так ценны и прибыльны, как эксплуатация англичанами ста миллионов индусов. Конечно, кто же будет спорить, что нет примера движения народов, которое не сопровождалось бы совершенно никакими реакциями, хотя бы временными, или которое происходило бы без всяких экономических ошибок, даже незначительных». [(161), №46 за 1874 г.]. Туркестанский генерал-губернатор в своём отчёте за 1890 год писал:
       «Достойны особого внимания культурного экономически-хозяйственного влияния, какое русские новосёлы оказывают на оседлых туземцев. Русские поселяне обрабатывают землю плугом взамен первобытного туземного орудия пахоты, так называемым, «омач». Они для уборки сена пользуются косами, возделывают лучшие сорта полевых растений, устраивают при своих усадьбах огороды с невиданными их полукочевыми соседями разнообразными овощами, разводят фруктовые сады и древесные насаждения, держат породистый скот, занимаются разнообразными промыслами и таким образом дают окрестным туземным хозяевам наглядный пример выгодности применяемых ими приёмов хозяйствования.
       «В хозяйственном быту окрестных туземцев, не только киргизов, но и сартов, явственно замечаются плоды такого влияния русской колонизации. Туземцы, особенно киргизы, стали заготавливать себе, насколько можно, запасы сена, пользуясь косой-литовкой, заимствованной от русских крестьян. Крестьяне вводят в туземную хозяйственную практику каменные катки для молотьбы хлеба, взамен первобытного способа молотьбы волами. Среди киргизов-кочевников, проживающих вблизи русских селений, постепенно распространяется улучшенный способ дубления кож, а среди сартов и оседлых жителей окрестных кишлаков распространяются прививки хороших сортов плодовых деревьев, которыми администрация ежегодно снабжает русских крестьян».
      Анализ отчёта Семиреченской области за 1904 год, проведённый ревизором землеустройства Г. Ф. Чиркиным, показал влияние русских переселенцев на посевную площадь у кочевников: посевов больше у киргизов тех волостей, где есть русские селения. Автор того времени Т. Седельников писал: «Сказать какому-либо киргизу, что он ведёт своё хозяйство как русский – «орусча" - значит польстить ему самым приятным образом». В. И. Липский, ботаник и путешественник, побывавший в Киргизии в 1903 году, писал:
       «У киргиз не замечаешь никаких отличий от русских (Липский говорит о хлебопашестве и отношении к женщине – Б. М.). В этом отношении они резко отличаются от всех прочих виденных мною мусульман. Бесспорно, киргизы способное и даровитое племя, весьма склонное к европейской культуре. Мне приходилось слышать весьма хорошие отзывы от местных русских крестьян на Иссык-Куле. Один из них так отозвался о киргизах: «Когда мы пришли сюда (лет 30 назад), ни один киргиз не умел топора в руках держать, а теперь он и пилу правит». Действительно, здесь всюду русский не обходится без киргиза, который у него служит батраком и исполняет все нужные работы не хуже русского, а, по мнению некоторых русских, даже лучше и имеет то преимущество, что не пьёт». [(252), стр. 236].
       Но не будем идеализировать, замалчивать и приукрашивать факты жизни. Безусловно, что количество и условия, при которых водворялись переселенцы, не могли способствовать установлению идиллических отношений между ними и киргизами. Ведь земли для переселенцев изымались у киргизов. Тем более, когда изымались пашни, покосы и клеверники, перекрывались исконные пути перекочёвок или не учитывались вопросы водопользования. Про изъятие таких земель возникло даже местное преувеличенное выражение “сместить на воздух”. При изъятии обработанных земель кочевым хозяйствам выплачивалась компенсация. Но, как писали в жалобе генерал-губернатору казахи Лепсинского уезда, теперь уж преуменьшая, эта компенсация “не составляет и сотой доли того, что можно учесть и оценить”. [(205), №18 от 23.01.1911 г.].
       Другим источником недоразумений и споров между киргизами и русскими было несоответствие кочевого киргизского понятия и правила общности пользования пастбищ с крестьянским правилом собственности и межевых границ. Исследователь переселенческого вопроса И. Гейер в конце XIX века писал: “Свободный сын степи киргиз не может ещё усвоить священного значения межи. Он привык, что трава, выросшая в степи, составляет общее достояние всех, имеющих скот. Его мозг отказывается понять, как может неглубокая канавка стать препятствием для вольной пастьбы скота. И вот он, игнорируя межевые знаки, вторгается в крестьянские владения, беззаботно выбивая их сенокосы. Киргизы, правда, не только пускают свой скот на крестьянские земли, они свободно допускают и скот крестьянина на земли, оставшиеся в их, киргиз, пользовании.
       «В таких случаях крестьяне охотно забывают о существовании межевых знаков, полагая, что их скот пасётся на “казённой” земле. Но совершенно иначе относятся крестьяне в случае захода киргизского скота на их надельные земли. Возникают споры о потравах, имеющие целью не только спасти сенокосы, но и получить штраф с киргиза, воспользовавшись его беспечностью. Киргиз платит, но запоминает обиду и, при случае, старается покрыть расходы кражею крестьянского скота. Таким образом, создаются натянутые отношения до тех пор, пока не накинут узду на своих порочных членов общества с обеих сторон.
       «С течением времени постепенно устанавливаются более мирные и дружественные отношения, основывающиеся если не на взаимном признании прав, то, во всяком случае, на известном сплетении интересов, на постепенно завязывающихся между крестьянами и киргизами деловых отношениях на почве аренды земли, полива, обмена товаров и другое. Отношения, при которых каждая сторона более или менее одинаково нуждается в другой стороне и которые, особенно при киргизских обычаях, неразрывно связаны с возникновением “тамырства” и взаимного гостеприимства”.
       Уже упоминавшийся Г. К. Гинс тоже сообщает о таких сложных взаимоотношениях: “Русский крестьянин-переселенец охотно идёт на чёрную землю и зелёные луга Семиречья и не может или не хочет признать, что он не везде найдёт себе место. Так борются, и будут бороться два духа – дух пахаря и дух кочевника. Русские крестьяне превосходят киргизов по культурности и часто к последним относятся с презрением. Бывают на этой почве случаи бесчеловечной и бессмысленной жестокости. Чаще всего дело происходит так. Русские крестьяне возьмут в аренду киргизские земли, построят дома и отказываются уходить по окончании срока аренды. Приезжают киргизы. Начинается свалка, и дело кончается кровопролитием. Причём киргизы, либо вовсе не имеющие ружей, либо вооружённые самопалами, оказываются в таких случаях слабой стороной.
       «Русские мужики, заражаясь духом завоевателей, нередко теряют здесь своё исконное добродушие, а с ним и ту детскую простодушную улыбку, которую так любил в них Л. Н. Толстой, не находивший этой улыбки у городского пролетария. Они заражаются столь распространённой на окраинах с полудиким населением жаждой наживы, привыкают к эксплуатации, отвыкают от гостеприимства, они часто делаются неузнаваемы. Переселение в новые края встряхивает и переворачивает всё их существо. Новые влияния отражаются и на киргизах. Они всё более привыкают к оседлости, всё более привязываются к земледелию и всё более изменяют свои привычки. Они учатся продавать продукты своего труда и покупать то, что раньше делали сами. Неудобные одежды домашней кройки заменяют обыкновенным костюмом, необходимые орудия покупными – удобными и дешёвыми. Учатся мусульмане-киргизы и русскому пороку – пить, курить они уже давно выучились.
       «Но не всегда дух киргиза оказывается побеждённым, и он со своей стороны ведёт нападения, грабит, угоняет скот, ворует девушек. А иногда своевольный дух гор и степей покоряет и иначе. Помню я одну встречу. На двухколёсной повозке в платье из синего бархата и в меховой шапке ехала молодая женщина с лицом красивой краснощёкой бабы. Сзади скакал джигит. Кто это? Жена киргизского волостного старшины, дочь русского мужика, бежавшая от родных к соблазнившему её богатством и красотой киргизу. Приведу ещё один случай. В селении Ново-Покровском Пишпекского уезда разговорился я с хозяйкой.
        - Горе у меня, барин, большое.
        - А что?
      - Сын убежал к киргизам, а сам-то (муж) его проклял и обещался убить.
       «И рассказала мне, как сын всё ездил к киргизам, как они его поили и кормили, как он влюбился в киргизскую девку и как “убёг”. Киргизы скрыли его. Дали скота, поженили и отправили на озеро Иссык-Куль. Но старик поклялся, что убьёт бесстыжего сына, осрамившего семью перед людьми. Так иногда завлекает к себе киргизская вольница”. [(215), стр. 330-332].
      Епископ Туркестанский Дмитрий отмечал: «И при существовании карательных законов против отпавших в магометанство русских, случаи отпадания бывают. Их знает Туркестанское духовное управление, ещё больше знает Оренбургская епархия, так как в светской печати на это не раз обращалось внимание. О порочном сожительстве с магометанами-киргизами русских оренбургских и уральских казачек, формально не переменивших своей веры, есть даже целое исследование». Печально, но после восстания 1916 года межнациональные отношения изменились в худшую сторону. И слава Всевышнему, что время сгладило раны, и мудрость народов, не в пример некоторым политикам, восторжествовала.
       До 70-х годов XIX в. не только в Туркестане, но и в Европейской России слово “ветеринарный врач” было не известно большинству населения. Падежи скота от болезней подрывали хозяйство страны и были препятствием в развитии торговли животноводческой продукцией с соседними странами из-за распространения в России чумы скота. Всё это требовало организации и развития ветеринарного дела. Что касается Семиречья, то оно в этом отношении стояло особо. Ветеринарные мероприятия проводились здесь и раньше. С 1888 года в Беловодском существовал ветеринарный пункт. [РГИА, ф. 391, о. 8, д. 6, л. 1]. Первые попытки борьбы с чумой скота относятся к 1897 году, когда начали производиться опыты по лечению скота и собирались материалы по заболеваниям. В декабре 1898 года в Беловодское был направлен ветеринарный фельдшер Онисименко. [(160), №70 от 22.12.1898 г.].
       Учитывая количество скота в области и значение животноводства для Семиречья, высочайшим повелением от 8 февраля 1900 года по границе с Китаем и остальным Туркестаном была учреждена Семиреченская ветеринарная карантинно-охранная линия, состоящая из 20-и ветеринарных участков. [(161), №8 от 18.01.1904 г.]. Для ограждения от заноса заболеваний скота из Сырдарьинской области 1-го апреля 1900 года был создан Беловодский карантинно-охранный участок. Первым известными ветеринарными врачами в селе были Ник. Алексеев. Терновский и Ст. Вацл. Стефанский. [(196), стр.].
       В отчёте о работе Беловодского карантинного участка отмечалось: «Беловодскому карантину не пришлось охранять Семиречье от туркестанской чумы, так как её не было в Сырдарьинской области. Но он сослужил службу тем, что отвратил от Семиречья опасность распространения заболевания скота сибирской язвой и ящуром. Беловодский карантин послужил уроком и укором для Сырдарьинской области и всего остального Туркестана за их пренебрежительное отношение к ветеринарным вопросам, заставил Туркестанскую администрацию озаботиться организацией ветеринарного надзора. И, наконец, деятельность этого участка послужила материалом для уточнения таких статистических исследований, как вопрос о действительном, а не желательном для железнодорожных строителей, количестве скота, отправляемого из Семиречья в Ташкент, и некоторых других вопросов». («Русский Туркестан» №33 за 1900 г.).
    В 1900 году в Китае начались массовые антиправительственные выступления. Пекинские власти, чтобы отвести от себя гнев народного недовольства, объявили виновниками всех бед иностранцев. По Китаю прокатилась волна расправ с иностранцами, начались погромы европейских миссий и христианских храмов. Было сожжено и здание Русской Православной миссии. Всё это явилось поводом восьми ведущим державам, в том числе и России, для военного вмешательства в события в Китае.
       Опасаясь подобного развития событий и в Синьцзяне, в Семиреченской области была объявлена мобилизация, а войска Туркестанского военного округа начали выдвижение к границам Китая. Приказ губернатора области №395 от 03.10.1900 года гласил: «Жители села Беловодского (далее идёт перечисление и других сёл – Б. М.) оказывали весьма радушные встречи войскам, проследовавшим в августе месяце из Ташкента в Верный. За такое радушное отношение населения вверенной мне области к войскам считаю приятным для себя долгом выразить населению означенных пунктов мою благодарность». [(160), №80 от 06.10.1900 г.].
       А вот как описывал прохождение войск беловодчанин: «Не могу не сказать несколько слов о передвижении Туркестанской бригады. Ещё недавно мы, беловодцы, да и всё Семиречье, кажется, только и видели солдат только и говорили, и писали, и кричали солдатах: «Музыка! Антилерия! Батальон! Здорово, братцы! С Богом, родные! Дай вам, Господь, смирить косоглазого супостата!» А начальство своё голосит: «Эй, бабы, полпуда сухарей да две булки солдатам. Живо! Яблоков, съестного, водки надо для встречи войска. А дрова? Кто поставит дрова? Клеверу! Стой! Не приказано ехать! Орудие идёт! Снаряды!» – и т. п. Возгласы буквально висели в семиреченском воздухе в течение почти двух месяцев.
       "Как же тут обойти молчанием такое небывалое здесь лихорадочное оживление и движение? Да было время: и музыки послушали вдоволь, и попили, и поусердствовали и подрались же здесь тогда. Начальство тогда сновало взад и вперёд столько, что вероятно, не сделало ни в прошлом и не сделает, надо полагать, и в будущем за целое столетие столько рейсов по Беловодску, сколько оно сделало за короткое время встреч и проводов этих «антилеристов», солдат и командиров. Приказы и эстафеты так и летели ежеминутно и ежесекундно от него. То выставь юрты, то запаси дров с клевером, то за неумелое содействие и недостаточную распорядительность волокут волостного старшину для высидки на уездной «бухте».
       "И всё это выполнялось без разговоров, скоро, принималось без сетований, как должное. Даже видна была во всём предупредительная готовность всё «по-хорошему». Сознаюсь, меня удивляла эта отзывчивость, это стремление к безвозмездному радушию, даже жертвам крестьян, столь прижимистых и неподатливых к материальным жертвам в обыкновенное время даже на улучшение своего общества. «Что же это за полоса нашла на беловодцев, что за притча такая?» – думал я, стараясь разгадать её.
       "Дело в том, что когда эти туркестанские солдаты проходили в Джаркент, то здешнее население видело в них «ридных страдальцев», которые идут, быть может, на верную смерть, чтобы защитить «Рассею» от нашествия косоглазой китайки, внушающей только панический страх. А затем тайно помышляло, что с приходом их на границу выручатся из беды наши «ридные» беловодцы: мужья, братья, отцы обывателей и обывательниц. А может эти «благодетели» и совсем сменят «наших», у которых здесь дома брошены и семья, и скотина, и поле. Вот этих-то будущих благодетелей, страдальцев-воинов и чествовали, как могли, обыватели Беловодского». («Русский Туркестан» №9 за 1901 г.)
       Жизнь нашего села, хотя и находящегося на окраине государства, всё же была неразрывно связана с жизнью страны. События, происходившие в стране, вызывали отголоски и в нашем селе или были причинами местных событий. Была и обратная связь. Есть тому интересный подтверждающий факт. Газета “Семиреченские ведомости” в 1902 году сообщала: “Крестьянами селения Беловодского пожертвовано 22 руб. 65 коп. на сооружение в г. Иркутске памятника Императору Александру III”. [(160), №8 от 25.01.1902 г.]. Но это, скорее всего, «добровольно-принудительный» сбор, так как сообщалось о пожертвованиях и от киргизских волостей. О развитии и повышении статуса села говорит факт, что приказом губернатора области №209 от 14.08.1902 года в селе Беловодском открывалась продажа вексельных бумаг и гербовых марок для оплаты совершаемых дел.
       Голод 1901 года усилил среди малоземельного голодного крестьянства центральных областей стремление к поискам “свободных земель”. В результате, в Семиречье хлынула вторая большая волна переселенцев-самовольцев. Приказ губернатора области №186 от 02.05.1901 года требовал: «Из дел Областного правления усматривается, что по примеру крестьян, самовольно поселившихся около селения Беловодского (село Петровка – Б. М.) на землях киргиз Багишевской волости Пишпекского уезда, в том же уезде, в окрестностях Карабалтов, начали тоже самовольно селиться переселенцы.
      Если в первоначальные времена, при достаточности земельного надела старожилы даже способствовали увеличению числа душ в своём селе, чтобы облегчить себе выполнение земских повинностей. То теперь приписные, считая себя стеснёнными в наделе землёй и боясь уменьшения наделов, не только не допускали вновь прибывших в пользование общественным наделом, но и всячески притесняли их с целью заставить уйти куда-нибудь в другое место. Если новосёлов и допускали для проживания в «обществе», то брали с них плату за поселение, за усадьбу, за пашню, за выпас скота, за поливную воду. Генерал-губернатор Степного края Е. О. Шмидт писал: «Перечислить все виды поборов прямо невозможно, так они разнообразны и велики по сравнению с податями, которые несут устроенные переселенцы. При этом неприписные ютятся в хибарках и землянках, часто по две, три семьи вместе. Такие условия жизни и плохое питание служат причинами заболеваний и высокой смертности».
       Как говорили новсёлы, «грабять, хто его знае за що». Поэтому неприписные переселенцы влачили тяжкое существование, дожидаясь надела, иногда, по два года. Кроме явных препятствий старожилы прибегали и к скрытым уловкам. Стараясь избавиться от новых конкурентов на выделяемые земли, они прибегали к крестьянской хитрости: запугивали ходоков и переселенцев мнимой угрозой со стороны Китая и преувеличенным недружелюбием киргизов. Новые переселенцы, создавая земельную тесноту, невольно поднимали арендную плату за киргизскую землю и даже отбивали её у старожилов. Поэтому у старожилов постепенно появляется неприязненное отношение к новым переселенцам.
       На просьбы и вопросы новосёлов они с насмешкой отвечали:
       – Хлебца вам, землицы? А зачем вам землица? Ведь здесь калачи, да ещё сдобные, на деревьях растут, как вам рассказывали.
       – Землицы тебе? Ну, набери, набери себе в мешок, у нас её много, девать некуда!» Так издевательски-насмешливо отвечали старожилы на просьбы переселенцев о сдачи земли в аренду или о приписке к старожильческому обществу.
       В 1904 году доверенные от 70-и семейств переселенцев, поселившихся на землях киргиз Джамансартовской волости (село Садовое) Иван Федориченко и Тихон Штальков в прошении о выделении земли, при описании своих трудностей сообщали: «Не лучше к нам отношение и старожилов. Так как они знают киргиз лучше, то скорее находят у них землю, а свою вспаханную сдают нам и дороже киргиз. На заработках у них получаем хлебом, который нам доставался бы дешевле, если бы мы имели денежный заработок. Кроме всего этого, старожители, получив волостной приговор на закупленную нами землю, весной 1904 года пришли с плугами и запахали землю, уничтожив у нас много садов и посевов. На эту беду мы нигде не нашли права у начальства». [РГИА, ф. 391, о. 3, д. 88, л. 18].
      Поэтому понятно, что новосёлы взаимно не любили старожилов. С недоверием они смотрели и на киргизов, у которых вынуждены были арендовать землю. “Билетные”, как явившееся сюда самовольно, получали землю после устройства зарегистрированных ранее переселенцев, и им приходилось ждать очереди на получение надела иногда даже по несколько лет. Такие трудности, неустроенность, неприязненные отношения толкали самовольных переселенцев на крайние поступки. Пример этому соседнее село Садовое.
       Разногласия у беловодчан были и с крестьянами-самовольцами села Петровки. Но там причиной столкновения было водопользование из реки Аксу, обеспокоенность, что её не хватит в будущем. Поэтому разногласия были не столь острыми. С посёлком Фольбаумовское (Садовое) таким камнем преткновения стала уже используемая земля. Поэтому конфликт принял обострённый характер, что выразилось даже в названии нового посёлка. У старожилов Семиречья уже создалась пренебрежительная традиция давать выселкам крестьян-самовольцев неблагозвучные названия. “Костогрызивка” ещё не самое худшее; встречалось, например, название “Дураковка”.
      В 1902 году неустроенные переселенцы восточнее Беловодского по частным распискам заарендовали у киргиз Джамансартовской волости участок, где самовольно образовали посёлок, который получил у беловодчан название “Свыняча выселка”, или просто “Свынячий”. Такое название, по одной версии, выселок получил потому, что посёлок возник на месте, где Беловодские крестьяне пасли свиней. По другой версии, беловодчане назвали посёлок так потому, что новосёлы поступили “по-свински”. “Мы им помогли (имелось в виду, что некоторые из новосёлов жили или работали по найму в Беловодском), а они наши земли захватили”. Последняя версия такого неблагозвучного названия более верна, потому что в селе практиковалось домашнее стойловое содержание свиней, да и что-то уж слишком далеко предполагается гонять свиней на пастбище.
       Переселенцы начали арендовать землю с июня 1902 года, о чём свидетельствуют расписки Алимкула Байбагишева, Джумана Куренкеева, Алимкула Тахтагулова и Кадыра-Али Алтанова, выданные четырём крестьянам о сдачи в аренду 8-и десятин земли. Всего в 1902 – 03 годах киргизами Джамансартовской волости в аренду было сдано 66 десятин за 380 руб. [(231), стр. 134]. Крестьне-самовольцы, поселившиеся в Свинячьей выселке не пережили тех гонений со стороны властей, какие испытали жители Петровки. Но в жизни Свинячьей выселки были свои тернии из-за столкновений с беловодчанами.
      Возникновение этого посёлка вызвало неудовольствие беловодчан по следующей причине. С запада уже расположилось селение Петровка, а теперь и с востока ещё одно, препятствуя беловодчанам расширять своё землепользование. Село Петровка находилось за рекой. Поэтому некоторые из старожилов села Беловодского, выделяя взрослых сыновей из семьи, заняли усадьбами часть киргизской земли к востоку от села. Другую часть киргизской земли, которую использовали беловодчане, теперь заняли новосёлы. Что интересно, неблагозвучное народное название посёлка «Свиняча выселка» употреблялось и в официальных документах, о чём свидетельствует рапорт от 09.08.1905 года заведующего Семиреченской партии по образованию переселенческих участков О. Шкапского в Департамент земельных и государственных имуществ. [РГИА, ф. 391, о. 2, д. 1572, л. 8].
Продолжение в 13-ой части на 6-ой стр. каталога.

Категория: Мои очерки | Добавил: Борис (14.11.2011)
Просмотров: 821 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: