Главная » Статьи » Мои очерки

Опавшие листья. Часть 5-ая.

Продолжение, начало в 1-ой части на 5-ой стр. каталога.

На что Михаил Григорьевич философски отвечал: «В простоте и проявляется величие. Большие господа сами найдут себе дорогу, с ними каждый будет говорить и даже предупреждать их желания. А сирот и маленьких людей не всякий выслушает». Коренное население края отвечало ему взаимностью. А. П. Хорошхин в 1869, через три года после увольнения Черняева из края, писал: «Имя Черняева живёт между каракиргизами. Он умел привязывать к себе этих дикарей, и они звали и зовут его батыром. Один старый и почтенный манап из рода сарыбагиш начинал свои письма к Черняеву так: «Сыну моему, военному губернатору, генералу Черняеву». По мнению Черняева, “требовать, чтобы киргизы и сарты Туркестана управлялись одинаково с подмосковными жителями – значит насиловать природу вещей”. Поэтому он стремился решать многие вопросы с помощью привлечения знаний и опыта коренного населения, в чём не всегда находил поддержку окружающих.

Даже его адъютант С. А. Вронский писал, что генерал “излишне возится с сартами и киргизами” и “старался дать почувствовать, что и он, и все русские – для сартов, а не наоборот”. Такая  позиция генерала вызвала непонимание и недовольство окружающих. Действиям Черняева стали мешать и сопротивляться. В Петербург полетели жалобы и искажённые сведения о его деятельности, ускорив его отставку с поста генерал-губернатора за несогласие с проектом нового “Положения об управлении Туркестанским краем”. Так как Черняев был противником массового изъятия земель у кочевников и сторонником «городской» колонизации, то он считал проект “неприменимым к делу”. В результате в 1884 году он был отправлен в отставку, а Положение было утверждено в 1886 году.

Но недоброжелатели Черняева не успокоились и после его отставки. В 1876 году ему был выставлен начёт в сумме 3.391 рубль и 9 с четвертью копеек. На что Черняев саркастически ответил: «На запрос Командующего Туркестанским военным округом, не поступало ли от меня на покрытие насчитанного мне долга, имею честь ответить, что 8 апреля настоящего года истекает ровно 10 лет со дня оставления мною Туркестана, и потому я припомнить не могу как образование этого долга, так и относительно его погашения. Я помню только одно, что мне не с чем было выехать из покорённого мною края, и что теперь, кроме выслуженной за 35 лет пенсии, у меня ничего не имеется.

«Эту пенсию я и могу предоставить на погашение насчитанного на меня долга и затем сохранить неоспоримое право считать, что покорение к подножию русского престола обширного и богатого края сделано мною не только дёшево, но и отчасти и на собственный счёт». Однако взыскания начались и были прекращены только после вмешательства наследника престола цесаревича Александра (будущего императора Александра III), сказавшему начальнику штаба Гейдену: «Оставьте эти мерзости против Черняева».

С 1884 года Черняев член Военного Совета. В 1886 году за статью, критикующую неправильно выбранное направление строящейся тогда Закаспийской железной дороги (дорога Оренбург – Ташкент подтвердила это) и другие недочёты в Туркестане, Черняев был отправлен в запас с половинным содержанием. Заботясь о материальном положении своей семьи, он обратился к Государю, обещая «не прикасаться более к печатному слову ни в оправдание, ни в объяснение своих действий, как в прошедшем, так и в недолгом остающемся будущем». Так закончилась деятельность талантливого генерала. 

Роль и образ генерала Черняева, смелого инициатора, действовавшего на свой риск, «вопреки предписаниям начальства», лучше всего рисует донесение его непосредственного начальника и противника – Оренбургского генерал-губернатора Крыжановского. Перечисляя «самовольные» поступки Черняева, Крыжановский в своём донесении сообщал: «Известно, что об экспедициях, им совершённых, Черняев доносит только тогда, когда они уже начались. Начиная с 1864 года, после взятия Аулие-Ата, он взял Чимкент, Ниязбек, атаковал первый раз Ташкент, потом взял его в 1865 году, теперь производит зимний и отдалённый от запасов свой поход на Джизак».

Будучи предельно честным человеком, Черняев заботился о сбережении казённых средств и постоянно напоминал своим подчинённым: «Господа, берегите казённую копейку, она плод тяжёлого труда орловского мужика». Во время своего второго губернаторства он силами сапёрного батальона благоустроил площадь у памятника Кауфману, затратив на это 3.000 рублей. Тогда как перед этим подрядчик представил смету на 35 тысяч рублей. Жители Ташкента называли этот сквер Черняевским.

На фоне всеобщего воровства чиновников Крыжановский сомневался в расходовании средств Черняевым и в верности его отчётности, подозревал в приписках. В уже цитируемом донесении он писал: «Соорудил несколько укреплений (в Туркестане и Чимкенте), в Ташкенте построил казармы и госпиталь. Но никаких до сих пор нет официальных сведений, даже нет простого перечня о них. Я слышал, что в Ташкенте освещена уже русская церковь, установлена почта. На удовлетворение этих расходов, составляющих, вероятно, только половину сделанного им, он получил в начале похода 1864 года всего 150 тысяч рублей экспедиционной суммы». Невозможно, кажется, написать лучшего отзыва о деятельности смелого, инициативного и честного подчинённого. Если казённый сундук стараниями Черняева был защищён от хищений, то его личный карман часто был пуст. С нуждающимися он делился последней копейкой. Достоверный факт. При жаловании 5.000 рублей в год Черняев, не имея в тот момент собственных средств, уехал из Ташкента на деньги своего адъютанта.

О заботливом отношении Черняева к своим солдатам военный обозреватель писал следующее: «Приходилось слышать мнение, что занять Чимкент и Ташкент ничего не стоило. В доказательство этого приводили незначительность наших потерь, например, при штурме Ташкента. Действительно, на первый взгляд кажется невероятным, что двухтысячный отряд занял город, окружённый мощной стеной, с 30-итысячным гарнизоном, 100-тысячным населением и 60-ью орудиями, потеряв при этом всего 120 человек убитыми и ранеными. Между тем, это объясняется очень просто. Генерал, получивший боевое воспитание не в канцеляриях, а на Малаховом кургане и на вершинах Кавказа, любил и берёг русского солдата. Поэтому свои военные операции в Средней Азии он обставлял условиями, обеспечивающими успех при возможно меньшей потери людей».

О заботе о своих подчинённых говорит и следующий анекдотичный случай. Овладев Ташкентом, Черняев решил двинуться на Бухару. Опасаясь среднеазиатской жары, он выступил зимой 1866 года. При переправе через Сыр-Дарью одно орудие соскользнуло с утлого парома и ушло под воду. Потеря орудия в начале похода была существенной утратой. Черняев решил поднять орудие, для чего нужно было завести под него канат. Водолазов, конечно, не было. Уральские казаки, участвовавшие в походе, с детства привыкшие к зимней ловле осетров в реке Урал, взялись достать орудие.

Черняев, заботясь о здоровье ныряльщиков, приказал приготовить спирт, и как только казак вылезет из воды, давать ему чарку спирта. И вот казак-уралец раздевается при 8-иградусном морозе, берёт в руки конец каната и ныряет в ледяную воду. Через полторы – две минуты показывается над водой. Завести канат ему не удалось. Лекарь торопливо поддет казаку порцию спирта. Вслед за первым казаком в холодную воду ныряет второй. Опять неудача, но всё равно получает порцию спирта. За вторым ныряют третий, четвёртый, и каждого генерал приказывает согреть порцией спирта.

Когда счёт ныряющих перевалил за дюжину, к генералу подошёл урядник (младший командный чин у казаков) и сказал: «Ваше превосходительство. Осмелюсь доложить, прикажите спирт не давать, а то они «беспречь» в воду будут лазить». Генерал искренне удивился. Оказывается, что казаки, из чувства товарищества, дабы не лишать своих сослуживцев лакомого напитка, намеренно шли на неудачу и ныряли в ледяную воду за спиртом. Пришлось последовать совету урядника. Чарку пообещали тому, кто заведёт канат. После этого канат был заведён с первой попытки, и орудие вытащено. За солидарную хитрость никто не был наказан.

Впоследствии в одной из бесед Черняева спросили о правдоподобности этого случая. «Да, – ответил генерал, – что-то в этом роде было. Удивительные эти люди уральцы. Выносливость во всех отношениях прямо-таки нечеловеческая. С такими молодцами на край света можно идти – не подведут!» В таком ответе тоже проявилась его черта: даже в необычной ситуации видеть не только юмор, но и положительные качества своих подчинённых. Таков был  этот талантливый, своеобразный и в то же время сложный и противоречивый человек, первый губернатор Туркестана.

Будучи талантливым генералом, Черняев был слабым администратором. Генеральный консул в Кашгаре Н. Ф. Петровский писал: «М. Г. Черняев, к которому я питаю самое глубокое уважение и расположение, человек в административном деле совершенно неопытный». Карцев, хорошо знавший Черняева, в интересных воспоминаниях, опубликованных в «Русской старине», писал: «Непонятно, как могли люди, близко его знавшие, поставить его на административный пост и удивляться, что он понаделал промахов, а потом преследовать его и колоть этими промахами почти до самой гробовой доски».

Если у вышестоящего начальства Черняев был в опале, то его боевые товарищи с благодарностью помнили о нём. Бывшие воспитанники дворянского полка, учившиеся вместе с Михаилом Григорьевичем, в память о нём в церкви села Тубышки Могилёвской губернии, где он умер и был похоронен, установили образ св. Архистратига Михаила. Выпускники Константиновского артиллерийского училища в память о Черняеве подарили училищу альбом-сборник адресов и стихотворений, посвящённых Михаилу Григорьевичу.    

 В газете “Голос” (Санкт-Петербург),  №233 от 24.08.1871 г. была помещена заметка “Из Токмака”, в которой писалось: “В нашей отдалённой глуши, на стыке Сыр-Дарьинской и Семиреченской областей, притом вдали от областных городов, трудно, кажется, найти материал для сколько-нибудь интересной корреспонденции. Жизнь наша, немногих русских, слагается так монотонно, так прозаично, что всем любителям далёких странствий и службы в новых краях стоит рекомендовать наше захолустье, чтобы раз и навсегда излечить его от бродяжнических наклонностей”. А вот первый начальник Токмакского уезда майор Г. С. Загряжский нашёл много “интересной корреспонденции” для себя, а теперь и для нас.

По переписи населения России 1897 года на туркестанского чиновника приходилось наибольшее количество жителей. Если в уездах Европейской России на одного чиновника приходилось 664 человека, в среднем по России – 707, то в Средней Азии – 2.112 человек. То же самое и по величине поднадзорной территории. Туркестанскому уездному начальнику приходилось управлять территорией, превышающей губернии в Центральной России и некоторые государства Европы. Токмакский уезд включал территорию от низовий реки Чу до Нарына, и от Заилийского хребта до реки Карабалта. На этой территории сейчас располагаются две области. В то же время, как писал в 1875 году историк М. А. Терентьев: «Туркестанские уезды управляются администрацией едва соответствующей по её составу и содержанию большому русскому селу. Уездный начальник, старший помощник, младший из туземцев (впоследствии они были отменены – Б. М.) и, пожалуй, письмоводитель – вот и всё».

И вот в таких стеснённых условиях Загряжский нашёл возможность оставить для нас записки о Токмакском уезде, о киргизах Чуйской долины. Нечасто офицер далёкого, захолустного гарнизона на окраине империи занимается исследованием края и народа, где он, как военный, временно служит (в 1871 году Загряжский был переведён в Перовск). Кокандское ханство окончательно перестало существовать только в 1876 году. Поэтому Токмакский уезд в это время был приграничным районом, и поездки в его загорной части были небезопасны. Но это не останавливало Загряжского в его служебных и исследовательских поездках. В одной из таких своих поездок по уезду он был ограблен; а в другой – попал в засаду к Усману Ормонову, но, благодаря счастливой случайности, спасся, чему способствовал Шабдан Джантаев. Этот поступок Шабдана говорит об авторитете Загряжского среди киргизов Токмакского участка.

Другим заметным начальником, теперь уже Пишпекского уезда в 1891 – 1900 годах был    Александр Андреевич Талызин. Хотя в Туркестанском крае было военное правление, но здесь работало много и гражданских чиновников. Таким чиновником был статский советник (гражданский чин 5-го класса по Табели о рангах), занимавший офицерскую должность начальника уезда и оставивший нам интересный «Исторический очерк Пишпекского уезда». Одним из приставов Беловодского участка был Александр Петрович Фовицкий, потомственный семирек. Его отец генерал-майор Пётр Гаврилович Фовицкий служил в Семиречье. Пристав – в России до 1917 года начальник полиции небольшого административного района. Но в Туркестане его полномочия и обязанности были гораздо шире. Фактически он был главой административного участка. Пристав, начальник уезда и губернатор области, кроме административных и военных (Туркестанский край был в ведении Военного министерства) обязанностей должны были выполнять полицейские, судебные, транспортные и другие функции.

Обозреватель того времени (А. Д. Соколов. Дорожные заметки по Семиречью. «Сибирский наблюдатель». 1904 г. №5) писал, что «в Туркестане от административного чиновника, кроме его прямых обязанностей, требуется ещё и знание всевозможных специальностей: он должен быть и следователь, и землемер, и агроном,  и инженер, и прочее». Исследователь Семиречья Г. К. Гинс писал о местной администрации: “Управление Туркестанского края правильнее назвать военной администрацией. Уездные начальники и участковые приставы – офицеры. За немногими исключениями, личный состав администрации стоит довольно высоко. Правда, отвечать всем требованиям, какие предъявляются к начальникам уездов и участков, совремённый состав их не может.

"Но это и немыслимо при тех чрезвычайно сложных и ответственных функциях, которые несёт администрация. Участковый пристав не только охраняет порядок в своём участке, но он же в роли крестьянского начальника является судьёй по крестьянским делам. В роли охранителя благоустройства ему нужно следить за дорогами, мостами, за системой поливных канав. Из-за отсутствия врачей и агрономов к нему обращаются просить лекарств и советов. И помимо всего этого приходится вести большую переписку, отвечать на сотни предписаний, прошений и т. п. Каждый чиновник считает нужным просить содействия, жаловаться на его подопечных, просить проводников и лошадей.
       «Сколько же им надо силы воли, чтобы не растеряться в этом многообразии обязанностей, чтобы сохранить свой авторитет и престиж власти среди кочевого и оседлого населения на большой территории, где сталкивается столько непримиримых интересов и столько племенной вражды”. [(215), стр. 304]. И вот, несмотря на такую нагрузку, пристав Беловодского участка А. П. Фовицкий принимал активное участие в сборе материалов и экспонатов для Семиреченского областного музея, изучал ихтиофауну Пишпекского уезда. По просьбе Главного ботаника Лесного института Э. Л. Вольфа, автора труда «Ивы Средней Азии», собрал образцы ив, произрастающих в Пишпекском уезде.
    Занимался этнографическими исследованиями. В “Семиреченских ведомостях” неоднократно печатались его материалы о киргизах, записи киргизских легенд и басен. Например, интересная его статья о киргизских именах, в которой он индейские имена Соколиный Глаз, Быстроногий Олень, Мудрая Черепаха из произведений Майн Рида и Фенимора Купера сравнивает со многими киргизскими именами. За службу на посту Беловодского участкового пристава он был награждён орденом св. Станислава 2-ой степени. Приказом губернатора Семиреченской области от 17.07.1910 года №361 было отмечено гражданское и человеческое мужество Фовицкого: «Во время происшедшего 9-го мая сего года в селе Беловодском пожара участковый пристав капитан Фовицкий, услышав крики женщины-сартянки, что в доме осталась девочка 5-и лет, бросился для спасения девочки в горящую саклю.
       «Но возвратиться из неё тем же путём, через дверь, он уже не мог и выскочил в окно, выходящее во двор. Вслед за этим потолок в сакле рухнул, и в толпе, не видевшей обратного выхода пристава из сакли, разнёсся слух, что пристав погиб. Хотя капитану Фовицкому не пришлось найти в сакле девочку, так как последняя, как потом оказалось, была унесёна соседями в начале пожара в безопасное место, тем не менее, этой случай свидетельствует о большом мужестве и готовности к самопожертвованию названного офицера. За энергию, распорядительность и самоотверженную деятельность капитана Фовицкого во время пожара считаю своим долгом выразить ему мою глубокую благодарность». [(160), №59 от 23.07.1910 г.]. Если Колпаковского называли «Петром Великим для Семиречья», то Фовицкий повторил поступок Петра I, когда тот спасал матросов, потерпевших крушение.
       Наградой Фовицкому была благодарность односельчан. “3-го февраля 1913 года Беловодское общество в здании сельской лечебницы устроило вечер в честь Александра Петровича Фовицкого, переведённого помощником Пишпекского уездного начальника, и его супруги Анны Дмитриевны. Вечер прошёл очень оживлённо. Говорились речи. Был поднесён серебряный стильный кофейный сервиз с надписью “Анне Дмитриевне и Александру Петровичу Фовицким от беловодчан 1912 года”. (Приказ о переводе был опубликован в декабре 1912 года – Б. М.). При поднесении подарка участковый врач И. Пелюшенко отметил симпатичные стороны характера А. П. Фовицкого. Затем говорили крестьяне, киргизы и сарты, и все они отметили доброе и внимательное к себе отношение Александра Петровича. Разъезд начался около 3-х часов утра”. [(160), неофиц. часть, №42 от 21.02.1913 года].

      Не знаю, по ошибке, или в огульной критике царских чиновников, К. Усенбаев обвиняет Фовицкого во взяточничестве, приводя в доказательство жалобу жителей Кара-Буринскй волости. Но такой волости, ни в Беловодском участке, ни в Пишпкском уезде не было. Кара-Буринская волость находилась в Таласской долине, входила в состав Сырдарьинской волости, и Фовицкий  к ней никакого отношения не имел. Знакомясь с исследовательской и просветительской деятельностью русских офицеров Колпаковского, Черняева, Кауфмана, Загряжского, Талызина, Фовицкого напрашивается вопрос: “Часто ли сейчас в далёких захолустных гарнизонах среди офицеров встречаются подобные личности, занимающиеся изучением края, в котором они служат?”

Перечисленные фамилии не исключение. В «Семиреченских областных ведомостях», неофициальная часть, №20 от 09.03.1901 года помещено объявление: «В Верненском военном собрании будут сделаны сообщения: 20 марта поручика Складовского «Краткий обзор Илийского края» и 22 марта подпоручика Стрельбицкого «Исторический очерк Туркестанского края и наступательное движение в него русских». Обратите внимание, что лекции читают не маститые исследователи, не приезжие лекторы, а свои младшие офицеры – подпоручик и поручик. Подполковник А. П. Чайковский оставил нам описание Иссык-Кульского уезда. Доктор Биологических наук В. Н. Шнитников, работавший в Семиречье с 1907 г., в своих воспоминаниях писал:

       «На моё счастье, уездным начальником в Копале в моё время был Н. В. Лебедев, один из умнейших и культурнейших людей, каких я только знал». После смерти Джаркентского уездного начальника полковника В. В. Смирнова осталась богатая коллекция птиц и зверей Семиречья. Эта коллекция была передана в музей при Семиреченском статистическом комитете. В сообщении из того же Джаркента сообщалось, что полковник князь Баратов, в своём батальоне устроил солдатский клуб с читальней. «Он же читает в казармах лекции и ведёт беседы, развивающие прапорщиков и унтеров». [(160), №18 от 29.02.1908 г.]. Таковы были офицеры русской армии. Вспоминаю свою армейскую службу, когда темой политзанятий были внешняя политика и материалы очередного пленума партии, но не краткий исторический обзор Калининградской области, где я служил; и лекции были не «развивающие», а пропагандистко-натаскивающие.
       О первых двух этапах переселенческого движения в Семиречье я уже рассказал. С 30-х годов XIX века и до середины 60-х колонизация была казачьей. С середины 60-х годов начинается крестьянская колонизация. В 70-х годах стратегические цели освоения края были в основном решены, и на первое место выдвигаются причины экономические – развитие края и решение вопроса малоземелья в центральных областях Европейской России. Начинается третий этап переселенческого движения в Семиречье. Я уже приводил слова Колпаковского о преимуществах крестьянской колонизации перед казачьей.
      Главное Управление землеустройства и земледелия также отмечало: «Крестьяне, располагая наделом втрое меньше казачьего, держат под обработкой треть своей земли, тогда как казаками возделывается всего десятая часть наделённых участков. На основании этого нельзя не признать, что водворение в Семиречье крестьян имеет большее значение для экономического развития края». Поэтому на этом этапе переселение в Казахскую степь, в Семиречье и на Сырдарью было преимущественно крестьянским. Другой особенностью этого этапа было то, что переселение не пользовалось особой поддержкой правительства, но и не встречало от него особого противодействия.
       Колонизация на этом этапе складывалась под воздействием двух факторов: с одной стороны, в зависимости от существующих общих правил переселения, а с другой – по распоряжениям местной администрации, которая устанавливала ряд ограничений с целью защиты прав и интересов местного населения. Это не пышные слова, не голословное утверждение. Яркий этому пример – случай с поселением Явленным Петропавловского уезда. Первые его самовольные поселенцы были выдворены военным отрядом, а их жилища были разрушены и сожжены. [РГИА, ф. 1276, о. 17, д. 132, л. 383]. Как уже говорилось, переселение на этом этапе не пользовалось особой поддержкой правительства. К тому же, по существующим тогда правилам для любого изменения места жительства, в том числе и за Урал, требовалось разрешение властей.
      Поэтому начинается самовольное переселение, появился термин «самовольцы». Люди, переселившиеся в другое место без разрешения, становились нарушителями закона о местожительстве и подлежали возвращению на прежнее место в принудительном порядке. Впрочем, в Сибири и Туркестане относительно самовольных переселенцев принудительное выдворение из мест поселения было, скорее, угрозой, чем действительной мерой. На практике выселение на прежнее место жительства, почти, никогда не применялось. Самовольцы, прожив в крае год – два, как правило, получали законное устройство. Но это самовольное переселение в отдельных случаях имело и положительное последствие.
       В 1869 году Разграничительная комиссия при установлении границы с Китаем во время объезда пограничных территорий обнаружила поселение русских крестьян в отрогах Алтая, на тогдашней китайской территории. Это обстоятельство при заключении договора с Китаем в 1881 году послужило поводом к изменению границы с включением русских поселенцев в российскую территорию. Всё возрастающий поток переселенцев побудил правительство принять меры к упорядочению переселенческого движения. В 1881 году были разработаны временные правила, а в 1889 году принят закон о переселении. По этому закону также требовалось разрешение на переселение, обоснованное «уважительностью причин» переселения и наличием земель, свободных для переселения. Предоставляя некоторые льготы, закон в тоже время предусматривал суровые меры против переселенцев, предпринявших переселение без разрешения. Такие люди подлежали возвращению на родину.
      По временным правилам Туркестанского генерал-губернаторства к переселению в Туркестан допускались «исключительно русские подданные христианских вероисповеданий, принадлежащие к сословию сельских обывателей». Кроме того здесь могли селиться после выхода в отставку местные чиновники, офицеры и солдаты, поскольку край находился в ведении Военного министерства. Этим объясняется объявление токмакского уездного судьи о розыске наследников умершего 23.09.1881 года в селе Беловодском отставного фейерверкера (унтер-офицерское звание и должность в артиллерии русской армии) А. Ф. Киселёва. Скорее всего, одинокий старый солдат, выслужившийся в унтер-офицеры, выйдя в отставку, поселился в Беловодском, тем более что таким давали пособие на обзаведение, и дожил до конца своих дней, не имея в Беловодском наследников.
       Большинство местных старожилов по своему происхождению являются переселенцами из Воронежской губернии. А если брать Семиречье в целом, то подавляющее большинство. Некоторые авторы объясняют это тем, что Колпаковский, якобы, выходец из Воронежской губернии, и он вызвал оттуда несколько сот семей. Да, воронежцы прибыли первой крупной партией, но Колпаковский выходец из Харьковской губернии [(166), стр. 146]. То, что воронежцев большинство, объясняется, во-первых, малоземелицей в Воронежской губернии, где средний надел на ревизскую душу составлял 4 десятины, включая усадьбу и неудобные земли.
       В 1881 году Воронежский губернатор обращался к Министру внутренних дел: «В Воронежском губернском собрании в сессиях 1879 и 1880 годов обсуждался вопрос об обеспечении сельского населения землёю. При рассмотрении этого вопроса Губернское земство признало необходимым ходатайствовать перед правительством об облегчении населению переселения на свободные земли, ввиду действительного существующего недостатка, в некоторых обществах, крестьянского надела». [РГИА, ф. 391, о. 1, д. 3, л. 2]. Поэтому переселение русского крестьянина на окраины было бегством мелких производителей от разорения, в поисках мест, где можно было бы возродить своё небольшое хозяйство, приложить свою рабочую силу.
       Но с такими показателями количества земли на душу были и некоторые другие российские губернии (например, Полтавская), где земельные наделы были намного ниже средних по губерниям Европейской России. В Воронежской губернии вступал в силу ещё один фактор. В Острогожском и Богучарском уездах, откуда в Семиречье большинство воронежцев, традиционно существовали отхожие заработки на полевые работы на Дон и Кубань и на рыбный промысел в Каспийское и Азовское моря. Люди по своему характеру были готовы к переезду в поисках лучших условий. Это исходные причины. Дальше вступал в действие человеческий фактор, который подметил один из первых исследователей села Н. И. Неумывакин, - чувство общности и личные связи воронежцев.
      Убедившись в благоприятных условиях нового местожительства, вновь прибывшие писали своим родственникам и односельчанам, а те больше верили своим людям, чем информации чиновников, и ехали к своим родственникам и землякам. Агроном Семиреченской переселенческой партии Квитко в отчёте по обследованию земельного надела села Дмитриевского Пишпекского уезда указывал, что новосёлы, «которые живут сейчас в Дмитриевке, если не все, то почти все, имеют те или иные родственные связи с крестьянами этого селения, уже наделёнными землёю, или же земляки по родине в Европейской России». [РГИА, ф. 391, о. 2, д. 1572, л. 14]. Беловодский староста также отмечал, что после основания в село «народ прибавлялся небольшими группами из разных мест, больше по знакомству».
       При переселении не обходилось и без казусов. Находя на новых местах хорошие условия для земледелия и приемлемые возможности для жизни, переселенцы писали землякам письма с хорошими отзывами: и земли здесь много плодородной, и яблони есть, как на родине, и лето тёплое. Но одно для них было необычным: пашню надо поливать из канавок, а без этого не вырастает. Получатели всему верили, но одно не могли понять и поверить, что пашни поливают из ручья, а не дождём “по Божьему благоволению”. Удивлялись, что собирают навоз и выделывают из него топливо, называемое “кизяк”, на котором – о Господи! – даже пищу готовят. Кизяк – от искажённого тюркского «тезек» – животный помёт.
       Удивлялся этому и путешественник, побывавший в Семиречье. «На топливо, вместо дров, бедные жители употребляют назём, разрезанный на плитки. Пирамиды этих кирпичей, поставленные для просушки, стоят почти в каждом дворе». Теперь, читая об этом, приходится удивляться нам. Приказ губернатора области Колпаковского от 10.10.1872 №140 гласил: «Известно, что в Семиреченской области лесов очень немного. В числе мер по сбережению леса русскому населению области были даны указания на замену дров кизяком и предложены способы к лучшему его приготовлению, изложенных в предписании начальникам уездов от 30.11.1867. На замену дровяного топлива кизяком указывалось и в «Правилах о лесах Семиреченской области».
       «Эта полезная мера для сбережения леса весьма слабо исполняется в среде русского населения. Всё-таки, по собранным сведениям, некоторые жители занимаются приготовлением кизяка на топливо в достаточном количестве для своего хозяйства». Далее в приказе следовал перечень таких жителей станицы Алматинской. «Объявляю выше поименованным урядникам и казакам благодарность за предпринятый ими экономичный способ заготовления топлива, а наиболее отличившимся в этом деле назначаю денежное вознаграждение казакам: Петру Новосёлову, Власу Ровнягину и Тимофею Семёнову по 15 рублей каждому, а Ивану Козлову – 10 рублей». [(189), №42 от 14.10.1872]. Для сравнения значимости вознаграждения: фунт – 400 грамм – мяса в то время стоил 5 коп, то есть, премия составляла 120 кг. мяса.
       При отъезде с родины переселенцы брали с собой, кроме денег и домашнего имущества, всё, что позволяли каждому свои возможности увезти: зерно, семена, инструмент, земледельческие орудия, перегоняли скот. Поэтому ещё одним казусом был гнёт – камень на крышку кадки при засолке капусты. Выходцы из чернозёмной Среднерусской равнины везли его, как редкость и драгоценность, сюда в горную Киргизию. Взаимно для местных жителей были в диковинку русские переселенцы. М. А. Терентьев писал: «В первое время к окнам невысоких русских домов то-и-дело прилипали любопытные, чаще взрослые, чем дети. Бывало, ничем нельзя было отогнать бесцеремонного наблюдателя нашей домашней жизни».
       Причины, заставившие людей покинуть родные места и их трудности, отразил поэт того времени.
                           ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ.
        Я видел стариков с нахмуренным челом,
        Старух морщинистых с печальным взором,
        Подростков, их отцов, теснившихся кругом,
        Смотревших в даль родимую с укором.
Запомнил также группы бледных детских лиц,
Не по летам серьёзных и пытливых.
В ушах моих звучит случайный смех девиц,
Как эхо гор пустынных, молчаливых.
        «Скажите мне, кто вы? Куда лежит ваш путь?
        Зачем звучит тяжёлый вздох мольбою?
        О чём скорбит душа, что давит вашу грудь?
        Какая мысль терзает вас собою?
«Мы – люди, – был ответ, – желанье в нас одно,
Одна мечта сплотила дорогая:
На родине нет сил трудиться, там бедно,
Влечёт нас ширь неведомого края.
        Хотим найти земли незанятый простор,
        Приволье рек, чащу лесов дремучих.
        Идём в Сибирь, идём среди равнин и гор
        Поднять свой дух, набраться сил могучих.
Мы всё покинули: родимые места
И отчий дом, где молодость промчалась,
И где под тяжестью житейского креста
Не раз душа болела, надрывалась.
        Мы всё покинули. Идём мы в новый путь.
        Душа полна сомнений и тревоги.
        О, Боже! Укрепи, поддержкой нашей будь
        И дай нам сил не потерять дороги».
Затихли голоса, умолк их звук глухой.
Весь этот люд, лишь знавший беспокойство,
Он у тебя пусть, край мой дорогой,
Найдёт и труд, и силы, и довольство.
            С. И. Москвин. 1883 г.
       В работах советского периода часто говорилось, что было специальное переселение зажиточных крестьян, “кулаков”, для превращения их в опору самодержавия в новом крае. [См., например, (185), стр. 10]. Сразу же предостерегаю читателей, что здесь и далее понятие «кулак» применяется в коммунистическом толковании. В прошлом социальные различия крестьян в деревне улавливались и в языке. Богатый – это состоятельный человек в силу своего сословного и служебного положения или в результате неправедных дел. Отсюда и произошли революционные понятия «богачи», «богатеи». Зажиточный – это наживший имеющееся у него состояние своим трудом.
       До революции зажиточный крестьянин-земледелец не считался кулаком. Кулак держался и процветал не от земли, не на хозяйстве и не на труде, а на капитале, которым он торговал, отдавая его в долг под проценты. Богатством кулака были не хозяйство и скот, а деньги. Таких хозяйств в дореволюционной деревне было 1 – 2%. И только после революции все зажиточные крестьяне стали кулаками. Прямо-таки новая Швейцария возникла. Хотя в политических словарях советского периода «кулачество» трактуется верно – как социально-экономический слой «капиталистических предпринимателей в земледелии, живущий за счёт капитала».
       Но на практике в советской исторической, а тем более в политической литературе понятия «кулак» и «сельская (крестьянская) буржуазия» употреблялись как синонимы. Истребив землевладельцев, использовавших наёмный труд, ещё во время революции и гражданской войны, большевики, используя крестьянскую неприязнь к ростовщикам, стали применять термин «кулак» к зажиточным крестьянам и особенно к настроенным против советской власти. Причём в этом не было чётких критериев для определения этой социальной прослойки. К «кулакам» в деревне, при революционной необходимости, можно было отнести любого хозяина, если у него усадьба была получше, чем у соседа, на одну корову больше или лошадь посправнее.
      В результате, термин «кулак» всё больше терял своё социально-экономическое содержание и превращался в политический ярлык для борьбы с крестьянством. Под него подгонялись все крестьяне, несогласные с советской властью и недовольные её политикой. Поэтому в период коллективизации было «раскулачено» значительное число не только середняков, но и бедняков, почти каждое третье крестьянское хозяйство. Сравните с двумя процентами до революции. Я тоже вынужден применять термин «кулак», потому что вся советская литература другого понятия даже не имеет. А каждый раз ставить кавычки и оговариваться слишком накладно.
       Да, в отличие от коммунистов, апеллировавших к люмпен-пролетариям, конечно, опирались на собственника. Но это было только желание правительства поселить в крае крепкого мужика, но не реальность. Есть отдельные люди, склонные к путешествиям и перемене места жительства, но основная масса уступает только необходимости. В жизни человека должны сложиться особые обстоятельства или тяжёлые условия, чтобы он расстался с привычным укладом жизни и отправился в неизвестный край от своих обжитых мест от родных и близких. Так вот для основной массы из нескольких причин переселения главная была экономическая. По пословице: “От добра – добра не ищут”, переселялись от земельной тесноты и помещичьей эксплуатации, поэтому шли на новые земли, в первую очередь, разорённые и обедневшие.
        Экономист и статистик Ф. А. Щербина в работе «Крестьянское хозяйство по Острогожскому уезду» писал: «По рассказам крестьян, в прежнее время, 30 – 40 лет тому назад (книга издана в 1897 году – Б. М.), по экономической степени переселенцы представляли далеко не однообразную массу. Богатые и среднесостоятельные почти всегда преобладали. И это понятно. Для того, чтобы двинуться с места и иметь возможность на чужой стороне приступить к ведению хозяйства, необходимы материальные средства. Только крестьяне, располагавшие на родине относительным достатком, имели возможность после долгих, иногда годичных, странствий сохранить средства, необходимые для первоначального хозяйственного обзаведения. С течением времени, из-за ухудшения общих экономических условий и увеличения населения, между переселенцами начал возрастать процент бедняков. Только нужда и полная невозможность сносно устроить свою жизнь на родине заставляют крестьян идти на чужбину без средств, наугад, с явным риском не дойти до места переселения, а дойдя – нигде не устроиться».
       То же самое писал и обозреватель того времени местный семиреченский священник В. Яковлев: «Не пустой каприз, а безземелье и тяжёлые жизненные условия заставили большую часть обитающих здесь крестьян покинуть свою родину в Европейской России и переселиться сюда. Много горя и всяческих досаждений пришлось испытать им во время своего продолжительного следования в этот край».
     Сельская община в центральной России в целом приветствовала выселение своих членов, что увеличивало для неё количество свободной земли. Перед переселением крестьянин должен был рассчитаться со всеми налогами на прежнем месте жительства. Иногда общество даже брало на себя недоимки переселенцев, покрывая это потом прибылью с освободившейся земли. Но, в то же время, бедняки для зажиточных и, тем более, для крупных землевладельцев служили рабочей силой и арендаторами земель. Поэтому они удерживали крестьян от переселения, а местные власти способствовали им в этом. Они распространяли ложные слухи о льготах, которые, якобы, ожидают желающих переселиться, если они откажутся от ухода из общества. Преувеличивали трудности пути и мест поселений; усложнялся и дорожал процесс выдачи паспортов и переселенческих документов.
       Пользуясь неграмотностью крестьян, выдавали паспорта с ограничениями срока действия, с различными оговорками. Например, “отпущен на заработки”, а не на переселение. В билетах к формулировке “уволен в разные губернии Российской Империи” добавляли “кроме губерний, областей и городов Сибири”. Переселенцы потом на исправление и преодоление этих препятствий тратили средства и время. Было и такое явление, когда крупные землевладельцы подкупали ходоков, чтобы они сообщали о местах переселения неверные сведения, которые отбили бы у крестьян желание переселяться. Но ходоками сельское общество, как правило, выбирало людей надёжных и пользующихся доверием. Поэтому нередки были случаи, когда ходоки брали взятку, а потом раскрывали истину и прогуливали с односельчанами полученную мзду.
       Косвенным доказательством того, что люди были вынуждены переселяться, говорят и трудности переселения. “Туркестанские ведомости” писали: “Давно знакомы русским людям лишения, которые выпадают на долю переселенцев. Скудость средств при оставлении родины, долгий томительный путь, болезнь и смерть ослабевших членов семьи, трудность водворения на новом месте, многолетняя борьба с непривычными условиями далёкого края – вот те материальные нужды, с которыми сталкиваются переселенцы”. [(161), №1 от 01.01.1898 г.]. Другой автор того времени писал: “По дороге переселенцы питаются милостыней, приберегая последние гроши для первого обзаведения на новом месте”.
       По данным П. Г. Галузо, переселенцы, имевшие на родине более 10 десятин земли, составляли всего 18%. При этом 52% составляли переселенцы, имевшие от 2 до 5 десятин, т. е. таких, которые приближались к беднякам, а 23% - заведомо бедняцкие семьи. Приезжавшие переселенцы не отличались и достатком. 37% переселенцев прибывали в край без имущества и 61% - без денег [(182), стр. 159 и 160]. Видный экономист и статистик того времени А. А. Кауфман отмечал слабое экономическое положение большей части переселенцев, их задолженность по ссудам, а также крайне необеспеченное положение переселенцев, водворённых на “кабинетных” землях.
      Вот что писали о переселенцах другие исследователи. “Крестьянство, наголодавшееся и обнищавшее на родине, ищет себе простора и достатка в неведомом крае” (Глебов А. 1907 г.). “Измотав свою душу в бессильной борьбе с суровыми, со дня на день усложняющимися экономическими условиями родины, потеряв надежду хоть когда-нибудь получить столько хлеба, чтобы его хватило на все потребности семьи, бросили они, с болью в сердце, старые пепелища и пошли искать вольной земли и дешёвого хлеба” (Гейер И. 1892 г.).
       И всё же были кулаки или нет? Как отмечал исследователь переселенческого движения А. А. Кауфман, из общего правила наблюдались и исключения. Среди переселенцев были и такие, которые вовсе не испытывали недостатка земли и никакой нужды. “Переселялись в предвидении ещё только могущего наступить утеснения на родине или для того, чтобы найти больший простор для рабочих сил своей семьи и для своего капитала”. Чтобы сделать переселенца богатым, нужно было позаботиться о достаточном наделении его землёй и о помощи при поселении. Но рассчитывать на помощь надежд было мало. В соответствии с политикой правительства действовала практика «предоставлять совершение переселений исключительно собственными силами переселенцев, оказывая им материальную помощь в совершенно исключительных случаях».
     В числе общих льгот крестьянам, переселяющимся из малоземельных губерний, существовало сложение податных недоимок. Но в Семиречье сложение недоимок и выдача обязательных узаконенных пособий не применялись. В отчёте за 1883 год губернатор области писал: «Накопление недоимок и неимение средств на прокормление при переселении, во многих случаях, указывают на дурное хозяйство на прежнем месте жительства и не обещают в таком переселенце хорошего хозяина на новом месте водворения. Для верного успеха русской колонизации края необходим хозяйственный состав колонистов». [РГИА, ф. 1263, о. 1, д. 4406, л. 365]. Так что, в основе политики привлечения в край хозяйственных переселенцев были экономические, а не политические причины.
       О наделении землёй и льготах в первые годы освоения края уже рассказывалось. В дальнейшем норма надела неоднократно уменьшалась: в 1876 году до 17, а 1883 – до 10 десятин. Сроки освобождения от податей и повинностей также сократились до 3-х лет, и в последующие три года переселенцы облагались налогами в половинном размере. Однако с увеличением населения появилась возможность освобождать поселенцев на три года от выполнения натуральных повинностей, давая им возможность обустроиться: построить дом, подворье и другие хозяйственные дела. Даже при переложной системе земледелия, при получаемых урожаях на душу хватало 4 – 5 десятин пашни, поэтому первоначально наделы использовались не полностью.
       При образовании области в её штатах управления не было землемеров. Земли для переселенцев отводились уездными начальниками в, так называемые, временные наделы, как правило, без съёмок на планы, без точного указания границ на местности и без составления актов об отводе земель. Впоследствии на большей части земель, временно находящихся в пользовании крестьян, военными топографами были произведены съёмки, но официальных отводов по-прежнему не было. Поэтому между моментом прибытия переселенцев в какую-нибудь местность и моментом прибытия межевщика для отвода земли, как правило, проходило некоторое время.
       Так, у Аксуйского пикета первые переселенцы поселились в 1866 году, а межевание надела было выполнено только в 1871 году. Распоряжение губернатора Семиреченской области «О поземельных наделах в текущем году» от 10.04.1871 года №1676 гласило: «Согласно плану топографических работ предложено в текущем году произвести во вверенной мне области следующие работы: … 2) В Токмакском уезде: производство наделов для поселений Токмакского (150 семей), Беловодского (Аксу), Аламединского и Карабулакского (12 семей). Начальнику 6-го съёмочного отделения корпуса военных топографов прапорщику Васильеву производство работ начать с Верненского и Токмакского уездов. Командировать топографов для производства работ прежде других наделов для поселений Аламединского, Токмакского, Беловодского, Узун-Агачского и Чиликского». [(189), №16 от 17.04.1871].
      Это распоряжение наглядный пример того, как пока до чиновника доходило сведение о прибытии переселенцев, пока землемер выберется приехать к ним из Верного, переселенцы за это время уже успевали кое-как обустроиться и часто уже вспахать землю. В таких случаях “приходилось думать – как писали чиновники – не об образовании участков, а об ограничении тех земель, которые новосёлы желали получить в своё пользование”. Но иногда и сами чиновники безответственно относились к отмежеванию. “Приедет, – говорили переселенцы, – землемер, воткнёт шест с пучком травы-ковыли, да и скажет: “Селись здесь, ребята”, тем и покончит”. В результате такого положения среди первых переселенцев бытовали поговорки: “Мерили Иван да Тарас, да верёвка оборвалась. Мерила бабка клюкой, да махнула рукой».
      Но не надо думать, что в этом вопросе царили полное беззаконие и своеволие, а в работах советского периода постоянно говорилось о захвате земель, в работах же постсоветских публицистов даже делается упор на это. Вспомним само начало крестьянской колонизации. 1861 год. В Семиречье прибыло 242 семьи. Казалось бы, всё просто: выбирай участок, захватывай землю и селись. Но ещё не были разработаны законы, положения и инструкции о порядке наделения землёй переселенцев. Поэтому все эти прибывшие переселенцы были зачислены в мещане города Верного. Часть из них занялась различными промыслами, а те, кто все же занялся хлебопашеством, арендовали себе землю у казаков и казахов.
       Так, распоряжение губернатора Семиреченской области от 24.08.1870 «О самовольных переселенцах» гласило: «Прошу уездных начальников иметь строгое наблюдение за переселенцами, предупреждая их, что малейшее в этом отношении (самовольное поселение – Б. М.) упущение или поблажка может повести к большим беспорядкам и стеснениям как для самих переселенцев, так и для киргиз». Поэтому «прошу уездных начальников строго следить, чтобы переселенцы не осмеливались селиться самовольно, … не сворачивали с почтового тракта, если не имеют разрешения на поселение в этих уездах. … Тех же переселенцев, не имеющих разрешения на поселение в области или узаконенных паспортов и билетов … Сергиопольскому уездному начальнику, не впуская в пределы области, препровождать обратно в Семипалатинск». [(189), №7 от 05.09.1870]. Обратите внимание, что в своём распоряжении Колпаковский беспокоится о «стеснении» не только русских переселенцев, но и киргизов.
       Доказательством невозможности безотчётного захвата земель говорит масса крестьянских прошений в архиве Переселенческого управления о выделении участков и прирезке земли. На прошение крестьянина села Лебединовки Лебединовской волости Пишпекского уезда Фёдора Аксёнова о выделении участка под пасеку вице-губернатор области ответил: «Просимый Аксёновым участок находится на земле киргиза аула №2 Аламединской волости Еркебулакова. Как само место, так и местность на восток и на юг от него, представляют сенокосы, а зимой на этом месте кочуют 20 кибитковладельцев. По заявлению управителя Аламединской волости отвод названного участка вызовет ссоры и вражду из-за потрав, а также помешает киргизскому хозяйству. В виду изложенного просьба Аксёнова не подлежит удовлетворению». [РГИА, ф. 396. о. 3, д. 4, л. 43].
       В ноябре 1880 года для областного управления был утверждён штат землемеров, но в 1881 году весь штат межевого отдела Семиреченской области начальником края был отправлен на межевые работы в Ферганскую область. В 1882 году землемеры были заняты съёмкой земель для водворения переселенцев из Кульджинского края. И только в 1883 году начались съёмки земель крестьянских и казачьих поселений Семиреченской области. Места для крестьянских поселений, естественно, выбирались в удобных для земледелия местностях. Но при этом, как говорилось в «Отчёте Семиреченской области за 1875 год», «обращалось внимание на то, чтобы излишне не стеснять туземное население». [РГИА, ф. 1284, о. 69, д. 493, л. 7].
       Пункт 2 временного «Положения об устройстве в Семиреченской области сельских поселений» требовал: «При назначении мест для поселений местное начальство обязано заботиться об оставлении киргизскому населению необходимых для хлебопашества и зимовки земель и вознаграждать за отведённые для поселений земли другими смежными, по возможности, местами, распределяя равномерно между всеми смежными волостями, остающиеся за наделом поселений земли». [(189), №7 от 13.02.1871].
       В «Положении о поземельных комиссиях» говорилось: «Пункт 38. При отводе наделов оседлым поселениям комиссии обязаны определить в особом акте условия отвода земель относительно пользования водою (арыками) и относительно кочевых путей киргизов через отведённые земли. Кочевые пути относительно их ширины и длины должны быть определены с точностью и, по возможности, естественными границами. Пункт 39. Все действия, постановления и акты поземельных комиссий гласны и открыты для заинтересованных сторон, а окончательные решения и акты должны быть предъявлены сторонам с подписью их в известности. П. 40. Жалобы на действия и постановления поземельных комиссий приносятся в областное правление, а на распоряжения последнего – Начальнику края». [(189), №14 от 03.04.1871].
       Типовая форма приговора при отчуждении земель гласила, что доверенные по межевым делам должны были избираться из киргизов той волости, из которой выделяются земли. Они избирались для того, чтобы «избранные нами доверенные при ограничении земель нашей волости находились при землемере и без его ведома никуда не отлучались. По окончании работ, они обязаны чинить рукоприкладство (подписать – Б. М..) к межевым документам, а в случае неудовольствия подавать прошения начальствующим лицам и учреждениям». [(160), №23 от 09.06.1890 г.]. О чём и гласил пункт 40 «Положения».
       И только по истечении определённого срока, установленного статьёй 148 Положения о переселении и статьёй 30 Устава гражданского судопроизводства для подачи протеста администрацией и жалоб на отчуждение земель, принималось окончательное решение по образованию переселенческого участка. Но и это решение было не окончательным, его можно было опротестовать. Например, действия Сибирской межевой партии, проектировавшей казачьи наделы в 1862 – 1866 годах, были признаны неправильными, и в 1884 году из войскового надела Семиреченского казачьего войска были изъяты и переданы в пользование казахов 207.100 десятин земли. [РГИА, ф. 1263, о. 1, д. 3662, л. 421 и 423].
       Циркуляром от 13.08.1875 г. №4593 губернатор требовал: «Имею честь просить уездных начальников дозволить крестьянам заводить пасеки в свободных киргизских ущельях, но чтобы ни в коем случае не стеснялись бы пасеками киргизы в их кочёвках и пашнях и занимали бы под пасеки не более одной десятины земли. В случае неисполнения сего земля должна быть немедленно отбираема, и виновные в неисполнении сего преследуемы как за захват чужой собственности». [(189), №33 от 16.08.1875 г.]. Как видим, на уровне инструкций и приказов правовая база была и ограничения оговаривались.
       В обоснование создания «Особой землеотводной партии для подготовки переселенческих участков в Семиреченской области» подготовительный комитет сообщал, что «наряду с отсутствием до последнего времени специального закона, который регулировал бы переселение в Туркестан, является неопределённость местного землевладения. Только в некоторых, совершенно исключительных случаях русские поселения удавалось образовать на незанятых туземным населением землях. В виде же общего правила потребную для водворения русских поселенцев землю брали у местного населения.
       «Поэтому, из-за отсутствия для этого каких-либо твёрдых оснований, нужно было вступать в соглашения с кочевыми обществами и склонять которых к уступке под русские поселения части состоявших в их пользовании земель» (выделено автором). Состоявшиеся соглашения об уступке земель утверждались Областным правлением». [(257), стр. 6]. В обширной переписке 1905 года по изменению положения об аренде киргизских земель русскими переселенцами [РГИА, ф. 391, о. 2, д. 1572] на всех уровнях от Семиреченской переселенческой партии до Министерства земельных и государственных имуществ постоянно говорится, что «изъятие земель из пользования кочевников может быть сделано лишь после самых разносторонних статистических, экономических и других исследований».
     После образования в 1905 году Переселенческого управления и проведения им статистико-экономических исследований были установлены нормы землепользования для кочевников. Для Пишпекского уезда они определялись от 40-а десятин на одну кибитку (предгорная зона Чуйской долины, в том числе Багишевская и Джамансартовская волости, с. Беловодское) до 82-х (Кукрековская, Дулатовская и Сейкимовская волости в низовьях реки Чу). [РГИА, ф. 391, о. 4, д. 911, л. 69 и 70]. Остальные земли изымались и передавались Переселенческому управлению для поселения переселенцев.

      Причём, эти нормы не были взяты с потолка, не указаны волевым решением, а определены на основании статистических исследований, проведённых по следующей схеме. Так как основным продуктом питания скотоводов было мясо, то определяли потребное количество мяса для пропитания одного человека и одной семьи (кибитки), устанавливали количество приплода для получения такого количества мяса. Затем определяли количество скота, которое может дать такой приплод, и нужная площадь выпасов и сенокосов для содержания этого скота. В зависимости от урожайности трав и получался такой разбег от 40 до 80 десятин.
Продолжение в 6-ой части на 5-ой стр. каталога.

Категория: Мои очерки | Добавил: Борис (14.11.2011)
Просмотров: 825 | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0