Главная » Статьи » Мои очерки

ОСНОВАНИЕ БЕЛОВОДСКОГО И ДОРЕВОЛЮЦИОННАЯ ИСТОРИЯ СЕЛА. ЧАСТЬ 7-АЯ.

Продолжение, начало в 1-ой части.

Как я уже говорил, первые двадцать лет после освобождения крестьян правительство противодействовало массовому переселению. Как не покажется странным, эти ограничения властей способствовали подбору энергичного и сильного колонизационного контингента. Исследователи и наблюдатели 70 – 80-х годов XIX века говорили о переселенце-пионере, который надеялся только на Бога и на самого себя, не боялся новых трудных условий, умел бороться и побеждать препятствия и затруднения, смог приспособиться к разнообразию природных, культурных и экономических условий новых мест поселения.
 

Писатель Г. И. Успенский говорил о переселенцах: «Это было уже новое, послереформенное поколение крестьян. Вся толпа, мужчин и женщин, парубков и дивчат, была просто как на подбор: молодые, здоровые, ни капельки не забитые, без малейших признаков какого-либо ярма, которое когда-то лежало на них. Единственное, что было в их прошлой, недавней жизни тяжкого и неприятно вспоминаемого, это, кроме малоземелья, давление кулака. Но теперь, избавившись от наёмной работы и от кабалы, они вспоминали о том и другом не иначе, как в смехотворной, анекдотической форме. Глядя на этих здоровых, не голодных, не холодных, хорошо, тепло, красиво одетых в самодельное и самотканое платье людей, слушая их свободную, остроумную речь, я решительно позабыл самоё слово «мужик». Да, это настоящие свободные люди, независимые вполне, так как над ними нет теперь ненавистного ростовщика. Не «мужики» были предо мною, а только свободные независимые люди».
 

Это говорилось о переселившихся в Сибирь, но и о наших переселенцах один из священников Семиречья М. Андреев-Березовский писал: “Присматриваясь к переселенцам, вы невольно поражаетесь их осмысленностью и раскованностью. Это не тот российский крестьянин, который одевает летом под поддевку тулуп, по случаю приезда станового, чтобы защитить свою спину от ударов, а чувствующий своё достоинство человек, который и начальству повыше станового не даст себя в обиду. Это также не “вахлак”, который не может плавно передать свои думы. Он не полезет за словом в карман и на каждое явление даёт точное и ясное его объяснение.
 

«Что же случилось такое, что изменило нашего русского крестьянина? Ответом на это служит, прежде всего, сам факт переселения. Вы знаете, какая твёрдая решимость и смелость нужна крестьянину, чтобы бросить вековую свою землю, оставить прах своих предков, свою родню и ехать неизвестно куда. Отсюда можно сделать вывод, что, прежде всего, в нашем здешнем крестьянине развито упорство в достижении поставленной цели и уверенность в себе. Его не испугали тысячи вёрст пути, не боялся он и того, что идёт в неведомую страну, где ему ещё не известно, что он там получит, и как там живут”. [(226), 1906 г., №3, стр. 65].
 

Далее цитируемый автор говорит, что другим фактором “просветления” здешнего переселенца является более широкий его кругозор. В долгом путешествии, сухопутном и водном, переселенец многое познавал. Знакомясь с громадностью российских просторов, встречаясь с различными людьми, попадая в сложные обстоятельства, приглядываясь к жизни попутных городов и сёл, а также других народов, переселенец получал жизненную школу, которая научила его приспосабливаться к новой обстановке и расширила его кругозор. “Приехав сюда, он осел не как забитый мужик, а как опытный крестьянин, способный найти для себя кусок хлеба” и своё дело.
 

Во время посещения Беловодского в 1890 году епископом Туркестанским Неофитом начальник Пишпекского уезда И. Я. Нарбут так охарактеризовал ему беловодчан: «А крестьяне здесь лучше других, хотя и «кремни». [РГИА, ф.796, о. 442, д. 1366, л. 42]. Имелось в виду, что крепкие, как кремень, но упорные, строптивые для начальства. Забегая вперёд, скажу, что такой характер переселенцев был одной из причин Беловодского восстания в 1918 году против советской власти. Обозреватель XX века в заметке «Туркестанский край» писал: «Русский человек показал здесь, что те ходячие эпитеты и характеристики, созданные на его счёт и уподобляющие его в глазах наших западных соседей медведем его родных лесов – несправедливы и что при благоприятных условиях и он приблизится к американцу». [(205), №150 за 1909 г.].
 

Газета «Россия» в №1839 от 12.11.1911 года писала: «Русские переселенцы вполне доказали свою самодеятельность, хозяйственную стойкость и полную приспособленность к местным особенностям. Без всякой правительственной поддержки они сумели войти в соглашение с киргизами об уступке им земли. Здесь, на отдалённой окраине, они обеспечили себе завидное благосостояние и так развили культуру зерновых хлебов, что насытили значительную часть нуждающихся в хлебе хлопковых районов края. Своим примером русские земледельцы увлекли кочевников, которые усиленно начали распахивать втуне до того лежавшие земли». Обозреватель XX века в заметке «Туркестанский край» писал: «Русский человек показал здесь, что те ходячие эпитеты и характеристики, созданные на его счёт и уподобляющие его в глазах наших западных соседей медведем его родных лесов – несправедливы и что при благоприятных условиях и он приблизится к американцу». [(205), №150 за 1909 г.].
 

Воронежцы прибыли к Аксуйскому пикету первой крупной группой (Бачевские, Куцев); впоследствии, в 70-х годах, приехали Неумывакины, Семененко, Колесниковы. Затем постепенно, одни за другими, группами и в одиночку прибыли переселенцы из Самарской (Соколовы, Шапаревы, Глуховские), Орловской (Орлов), Астраханской (Вислевские, Зайцев, Сологубовы), Харьковской (Терещенко) и отдельные переселенцы из других губерний. Кроме крестьян из Центральных губерний в Семиречье было много переселенцев из Западной Сибири.
 

Если в первые годы освоения Семиречья сибирские казаки, незнакомые с жарким, сухим климатом, не желали переселяться в Семиречье, то потом, убедившись в преимуществах Семиречья перед Сибирью, ехали охотно. Вслед за ними, так же охотно, ехали и крестьяне. К 1870 году у областной администрации от желающих переселиться из Сибири скопилось 1009 прошений. [(307), №83]. Но нежелание принимать повторных переселенцев, как ненадёжных, побудило местную администрацию прекратить «переселение из Сибири, кроме как по приёмным приговорам и в случаях переселения особо полезных ремесленников». Возобновилось переселение крестьян из Сибири только во второй половине 70-х годов, когда поток переселенцев из Центральных губерний уменьшился.
 

Так что были и такие переселенцы, для которых это место поселения было не первым. Одни уже пытались найти своё счастье на землях Сибири и Казахстана; другие таким способом избегали платежа податей и недоимок, переселяясь с льготы на льготу, поэтому чиновники презрительно называли их “шатунами”. Обозреватель того времени писал: «Переселенцы из внутренних европейских губерний, большей частью южане, крепкий надёжный элемент. Оседают удачно, устраиваются зажиточно. Выходцы же из сибирских губерний, где они уже были однажды водворены на казённых землях, во всех отношениях неблагонадёжны и нежелательны, ибо устраиваются плохо и лишь засоряют посёлки».
 

Среди повторных переселенцев, имеющих определённую цель (достоверную информацию о лучшем месте, избежание уплаты податей и недоимок), были и просто склонные к перемене мест. Они снимались с прежнего жительства, веря всевозможным, даже фантастическим рассказам о каких-нибудь преимуществах «новых земель», а тем более о необыкновенных условиях какого-нибудь конкретного “зелёного клина” или “китайской щели”. Так, токмакские крестьяне посылали ходоков искать землю в какой-то им самим маловедомой «Низации». В начале XX века среди вновь прибывших переселенцев распространился слух, что к югу от Семиречья, среди высоких гор находится долина «Широкая щель».
 

Широкая щель – якобы, прекрасное во всех отношениях место, недавно уступленная России китайцами. В этой долине якобы уже поселились донские казаки, самовольно покинувшие свои станицы, и советуют переселяться туда и другим. Среди этих склонных к перемене мест были и лихие, и экзотические представители. В результате массового переселения по столыпинской реформе положение многих переселенцев было тяжёлым. Вот почему в этот период началась миграция крестьянства за границу, в том числе и в Персию. Если выезд, например, в Канаду или Латинскую Америку не одобрялся правительством, то переселение в Персию поддерживалось, опять же из-за стратегических интересов.
 

После заключения в 1907 году соглашения с Англией Персия была поделена на сферы влияния между Англией и Россией. С 1912 года, когда был исчерпан земельный запас в Туркестане, началось переселение русских крестьян в Персию. В 1913 году в администрацию Пишпекского уезда обратились двое крестьян селения Архангельского (на Курдайском плато) с намерением двинуться в Персию. Администрация, зная, что в данном селении, основанном в 1907 году, уже есть молитвенный дом, школа, несколько лавок, три мельницы и что там крестьяне живут благополучно, запросила по этому поводу волостного старшину. Тот объяснил эту авантюру тем, что “ходоки” просто “шатуны”, и кроме себя никого не представляют. Корреспондент, сообщивший об этом случае, восклицал:
 

“Вольному воля! Но как жаль подобных шатунов, по инерции готовых идти куда угодно, лишь бы идти. Идут в Кульджу, идут в Монголию. Теперь вот вспомнили о Персии”. [(160), неофиц. часть, №193 от 12.09.1913 г.]. Обстоятельные хозяева или предварительно посылали ходоков, или, если они необдуманно переселялись, возвращались обратно. Так распоряжением губернатора от 31.03.1873 года причислен в Семиреченскую область в льготные крестьяне с водворением в селении Беловодском крестьянин Амурской области Василий Лимарев, мужских душ 3, женских – 4 [(189), 21.04.1873 г., №14]. Переселялись и внутри Семиреченской области. Так, крестьяне Никита Анисимов и Афанасий Боровой с семьями переселились в Беловодское из Токмака [(189), №39 и 42, 1872 г.], а крестьянин Василий Плужников переехал из Беловодского в Сокулук [(189), 30.06.1873 г., №22].
 

Некоторые переселенцы вообще возвращались обратно на родину. Официально основными причинами обратного возврата переселенцев назывались следующие: трудности обустройства на новом месте, неприспособленность к необычным местным условиям, изменение семейного положения (потеря кормильца). Можно отметить, что существовал миф-мечта о том, как сказочно богаты новые места. А когда действительность оказывалась иной, легковеры, разочаровавшись, возвращались назад. Играли роль недоброжелательность казаков и старожилов, а также недостатки в работе переселенческих органов.
 

Исследователь Туркестана Миддендорф писал о первых переселенцах: “Первая попытка водворить русских крестьян по Сыр-Дарье не удалась. Где киргизы с энергией и успехом занимались земледелием, переселенцы не смогли сладить с орошением: оросительные воды то иссякали, то разливались, уничтожая всё на своём пути”. Не имея опыта орошаемого земледелия, крестьяне первоначально действительно не справлялись с поливом. “Стали киргизов нанимать поливать, а то узнаем, что киргиз свои поля поливает, бежим смотреть, как он за дело берётся”. Подготовку полей и правила полива крестьяне освоили быстро. “Теперь уж воды не упустим”, – гордо говорили они приехавшему ревизующему чиновнику. Газета «Окраины России» в 1909 году с Туркестанской сельскохозяйственной выставки писала:
 

«Экспонаты русских переселенцев показывают, что, вопреки расхожему мнению в петербургских сферах о непригодности русских для южного земледелия, они замечательно приспосабливаются к местным условиям и занимаются с большим успехом теми же отраслями, которыми занимаются и туземцы. Например, русские переселенцы настолько подняли производство хлебов в Туркестане, что обеспечили пропитание всего населения и дают избыток пшеницы на вывоз, причём по качеству их зерно гораздо выше туземного. С неменьшим успехом они занимаются и другими отраслями».
 

В 1877 году П. М. Зенков в статье “Из Семиречья” тоже писал: “Благодаря орошению посредством арыков, мы не знаем засухи. При нашей богатой почве, ещё не истощённой, и при нашем благодатном климате урожаи хлебов, преимущественно белой пшеницы, у нас всегда более чем удовлетворительные. На новых распаханных низменностях, когда-то покрытых болотами, а теперь высохших, как, например, в долине реки Чу (Токмакский уезд) получают пшеницы до 300 пудов с десятины (около 50 ц/га –Б. М.). Только у того не родится хлеб, кому не достало времени полива, что бывает редко”. Не умели обращаться с водой не только при поливе посевов. Так было затоплено селение Большой Токмак. Жители провели из реки Чу арыки ко всем садам городка. Зимой случилась оттепель, вода переполнила арыки и затопила селение, разрушив несколько домов. И всё из-за того, что не был устроен сброс воды, и не перекрыты арыки на зиму. [(158), №38 от 24.09.1887 г.]. Летом река Чу смыла неправильно построенную заградительную дамбу.
 

Село постепенно росло. В рекомендации по организации посёлков говорилось, что при устройстве русских поселений в тех местностях края, где существует необходимость охраны и самозащиты, водворение требует числа дворов, способных к самообороне. Такое количество для посёлков, отдалённых от городов и других крупных населённых пунктов и укреплений, определялось в 100 дворов; для смежно-расположенных посёлков – в 25 – 30 дворов. Беловодское, находящееся посредине между укреплениями Токмак и Мерке, с момента основания планировалось как крупное село, на 50 дворов. Потом это количество было увеличено до 100 семейств. В 1868 году в селе уже проживало 14 семей [(161), №46 от 21.11.1872 г.].
 

Первоначально переселенцы селились возле пикета, вдоль почтового тракта. Проезжавший здесь путешественник отмечал: «Почтовый тракт пролегает, обыкновенно, по самой середине селений и представляет собой их единственную широкую улицу, обсаженную тополями». Поэтому центральная улица такая извилистая. Была и другая причина. В распоряжении губернатора области №711 от 13.02.1871 «О наблюдении за правильностью построек в поселениях» говорилось:
 

«Замечено, что крестьяне, прибывая на места, указанные им для водворения, располагают свои усадьбы крайне беспорядочно, не строятся один около другого, а разбрасываются без всякой надобности, иногда на далёкое расстояние. Подобная беспорядочность в заселении, не допускаемая существующими на этот предмет законоположениями, происходит от слабости надзора за поселениями. Прошу уездных начальников обратить особое внимание на правильное расположение крестьянских усадеб в поселениях, руководствуясь указаниями, заключающимися в атласе чертежей сельских построек, разосланного в прошлом году во все уездные управления». [(189), №9 от 27.02.1871].
 

В 1871 году “число оседлого населения при пикете Аксуйском (Беловодское) 106 мужского и 95 женского пола, число дворов 32”. [(165), вып. 3, 1874 г.]. В 1879 году числилось 60 дворов и число «ревизских душ мужского пола – 176». [РГИА, ф. 573, о. 3, д. 4787, л. 9]. В 1881 году в селе проживало 77 семейств в количестве 562 “души”, как говорили и писали в те времена. [(183), стр. 187]. На 1-ое января 1884 года числилось 447 душ мужского пола. [РГИА, ф. 1291, о. 82, д. 42, л. 14]. В 1896 году в Беловодском насчитывается 1.771 человек. [(198), стр. 30]. В 1905 году в Беловодском было крестьян 281 двор, 1.145 душ мужского пола и 1.088 женского; разночинцев 100 дворов, 174 семьи, 366 душ мужского пола и 262 женского. [(141), 1905 г., стр. 156]. В 1912 году Беловодское имело 437 двора, жителей 2.199 мужского пола и 2.019 женского. [(201), стр. 114].
 

В Семиречье переселенцы прибыли из разных губерний, но основная масса первых переселенцев была украинцами. Об этом, в частности, говорит и название соседнего села Полтавка. Ещё во времена моего детства на улицах села можно было услышать старинную украинскую песню.
 

Посияла огирочки
Близько над водою,
Поливала огирочки
Дрибною слизою.
       Ростять, ростять огирочки
       В чотири рядочки.
       Ни бачила миленького
       Аж три вечерочки.
На четвертый побачила,
Як череду гнала,
Не сказала: «Добри вечер»,
Бо рядом мати стояла.

 

Дорогие украинцы, не обижайтесь, пожалуйста, если где-то исказил текст. Записал на слух и по детским воспоминаниям. Путешественник Б. В. Смирнов писал: «После Чимкента начинаются посёлки малороссов переселившихся сюда лет двадцать тому назад. Вдоль дороги белеют хатки с вишнёвыми садами, в которых ещё с прошлого года торчат сухие стебли подсолнечников. Попадаются родные лица чернобровых дивчин в пёстрых платках; слышится малороссийский говор, на околицах скрипят журавли колодцев. Казалось, я снова попал в родную Украину, но иллюзию разрушала серебряная цепь снежных гор, которые виднелись за соломенными крышами».
 

Как уже говорилось, большинство переселенцев в Семиречье были из Воронежской губернии. Но и в самой Воронежской губернии в разных уездах были и русские (москали) и украинцы (хохлы), так как многие выходцы оттуда были потомками украинских казаков, переселённых туда в своё время для защиты южных рубежей Российского государства. Поэтому в поселениях Семиреченской области были и русские, и украинцы. И те, и другие нигде не разделялись на разные поселения, почти во всех жили те и другие вместе. Хотя и было стремление земляков селиться вместе, но распределение по деревням не всегда от них зависело. При водворении администрация руководствовалась числом прибывших групп, количеством дворов в определённых пунктах и площадью земли, удобной для поселения.
 

В Беловодское русских приехало мало. Они поселились на краю села, образовав там улицу, которую украинцы назвали “Москаливкой” (часть ул. Фрунзе от улицы Кирова и далее на восток). Первые улицы села получили своеобразные названия. Улицы назывались по именам, прозвищам и роду занятий их обитателей; по географическому положению улицы; по её внешнему виду и т. п. Так, главная улица села (ул. Фрунзе) делилась по наименованиям на несколько частей. Восточная часть (до ул. Кирова), как уже говорилось, называлась Москаливкой. Следующая часть, до ул. Красноармейской, называлась “Уздривкой”. На Уздривке жили, так называемые, “уздривцы”, прозванные так за произношение слова “встретил”: вместо “устрив”, они говорили “уздрив”. Уздривцы приехали из западных волостей Воронежской губернии и имели несколько больше украинского элемента в говоре, чем основная масса воронежских переселенцев.
 

Далее, до улицы Ленина, была “Пойдунка”. На Пойдунке жило несколько русских семей из Самарской губернии, отличавшихся волжским оканьем. Вместо “пайду”, они говорили “пойду”, за что и прозвали эту часть улицы Пойдункой. Далее на запад, до реки Аксу, улица именовалась “Остраканкой”, потому что большинство её жителей были выходцами из Астраханской губернии. И остальную часть, ограниченную двумя протоками реки Аксу, прозвали “Островом”. В 1895 году через реку Аксу был построен мост стоимостью в 5.720 рублей [РГИА, ф. 1396, о. 1, д. 57, л. 61], но его за несколько лет до революции снесло половодьем.
 

Название улицы «Кушныривка» (ул. Кирова) получила своё название от прозвища её обитателей – Белимовых, которые занимались выделкой кож, для дубления которых применялся, так называемый, «кушнырский квас», за что Белимовых прозвали Кушнырями, а их улицу – Кушныривкой. На «Божьей улице (ул. Крупской) первыми жителями были Козыревы, люди набожные, с великопостными лицами (да простят меня верующие за пересказ таких воспоминаний старожилов села). Это обстоятельство обусловило название улицы – Божья. Улицы «Слюсаривка» (ул. Октябрьская) и «Соколивска» (ул. 50 лет Киргизии) назывались по фамилиям жителей, их населяющих, – Слюсаревы и Соколовы. Улицу Максима Горького называли «Клэшней», потому что она была очень болотистой, и люди жили там «як у жабы на клэшне».
 

«Базарная» или «Пьяная» (ул. Ленина) – название улицы говорит само за себя: на ней был расположен базар. Название улицы “Помынальной” (ул. Калинина) очень оригинального происхождения. На этой улице жил сельский десятник Иван Терещенко. Десятник – помощник сельского старосты. В его обязанности входило собирать налоги, созывать людей на сельский сход, решать мелкие дела и ссоры между жителями села. Терещенко, работая десятником, всегда знал, у кого в селе поминки по усопшему. А надо отметить, что он считал своим непременным долгом присутствовать на каждом поминальном обеде. Так как на поминки приглашения не требовалось, то, прихватив жену-толстуху, он степенно отправлялся на поминки. С лёгкой руки весёлого соседа Дмитрия Бачевского улицу прозвали Помынальной.
 

Улица «Зэлэный клин» (ул. Колхозная) была названа так потому, что она была зелёным оазисом, окружённым со всех сторон каменистыми наносами разливавшейся здесь реки Аксу. Одну из улиц села (ул. Комсомольская), расположенную отдельно от села и протянувшуюся двумя рядами хат, назвали “Пролётом” или “Сусамыром” за её оторванность и отдалённость от общего массива жилых домов. Проулок, соединяющий улицы Ленина и 50 лет Киргизии (на нём находится инфекционная больница) назывался Шубным переулком. Там жил и работал скорняк, мастер по пошиву меховых изделий. Название “Матнивка” произошло от слова “матня” (место соединения штанин у брюк). Матнивки было две: одна являлась местом, где сходятся улицы Калинина и Шевченко, другая соединяла улицы 50 лет Киргизии и Красноармейскую.
 

Село не только росло, но и постепенно обустраивалось. Ежегодно, весной и осенью издавались постановления губернатора о посадках деревьев. Например, циркуляр губернатора области №3795 от 08.10.1870 г. уездным начальникам гласил: “О посадке деревьев перед домами. Имею честь покорнейше просить водворённых в уездах крестьян непременно посадить предстоящею осенью в занимаемых ими поселениях деревья перед домами и в огородах, не допуская в данном случае со стороны их никаких уклонений” [(189), 10.10.1870 г., №12]. Интересен и сам по себе стиль циркуляра, обращение главы области, генерал-майора к простым крестьянам: “Имею честь покорнейше просить”. Для казённых и общественных посадок саженцы до ста штук отпускались бесплатно.
 

Постановлением уездного начальника каждый владелец усадьбы в гор. Пишпеке на улице, по всей длине своего участка был обязан вырастить древесные насаждения. Вот ещё когда и как создавались тенистые Пишпек, Алма-Ата и остальные поселения. Беловодчане дружно откликнулись на призыв губернатора. П. М. Зенков, проводивший работы в Токмакском уезде в 1874 году, писал: “Садоводство, можно сказать, не прививается между русским населением. Из всех деревень в одном Беловодске некоторые состоятельные крестьяне посадили фруктовые деревья и кустарники, хотя весьма и бестолково. Но о них я упоминаю потому, что они это сделали без понуждения, в то время, когда мы видим в кварталах города Верного полное отсутствие у мещан и таких посадок, хотя они и были понуждаемы к этому”. [(161), №37 от 17.09.1874 г.].
 

Об изобилии садов в Беловодском, о пристрастии беловодчан к садоводству писал в 1878 году и А. Э. Регель, участник ботанической экспедиции в Семиречье: «Ночевали мы в Аксуйском выселке, производящем приятное впечатление своими зеленами, плодовыми садами и красивою церковью». [(161), №12 от 21.03.1878 г.]. Интересный факт садоводства в Беловодском. Садовод А. М. Фетисов, командированный в 1874 году губернатором в уезды области для распространения садоводства, сообщал: «В Семиреченской области я нашёл два, совершенно новые сорта винограда. Один сорт растёт в выселке Беловодском, другой – в Верном». [(161), №33 за 1874 г.]. Наверное, это был какой-то местный, среднеазиатский сорт винограда, выращиваемый узбеками, проживавшими в Беловодском. Фетисов обещал описать эти сорта в своём отчёте.
 

В Семиречье первая церковь была открыта в 1850 году в казачьей станице Копальской (впоследствии гор. Копал). Первые церкви в Туркестане были военными при гарнизонах и госпиталях. Они строились и содержались на средства военного ведомства. В силу этого первые приходские церкви возникали в казачьих станицах и крестьянских поселениях (не в укреплениях, где были воинские церкви), а уже затем строились в городах. Первые приходские церкви на территории Киргизии были построены в Токмаке в 1868 году [(307), №82] и в 1874 году в Беловодском. [(307), №84]. Первоначально церкви Семиреченской области (кроме военного прихода в укреплении Токмак, он находился в ведении Оренбургского начальства) были подведомственны Томскому епископу, а Сыр-Дарьинской области – Оренбургскому.
 

По ходатайству генерал-губернатора К. П. Кауфмана от 1869 года, в мае 1871 года Высочайшим повелением была учреждена самостоятельная Туркестанская кафедра “с временным штатом Туркестанского епархиального управления впредь до окончательного устройства и выяснения его нужд”. (Указ Священного Синода от 17 июня 1871 года №36). Учитывая, что большинство русского населения Туркестана проживало в Семиреченской области, местоположение архиерейской кафедры было определено в городе Верном. Приходы Чуйской долины первоначально относились к Заилийскому благочинию, впоследствии – к Пишпекскому.
 

Несмотря на ходатайство Кауфмана об учреждении епархии, некоторые исследователи утверждают, что он, будучи противником миссионерства в крае, якобы, не желал видеть в Ташкенте ни архиереев, ни жандармов (охранное отделение в Ташкенте было учреждено только в конце 1907 г.). Но Кауфман, кроме ходатайства, выделил из краевого бюджета 15.000 рублей на первоначальное обустройство управления епархии. 

После разрушительного Верненского землетрясения 1887 г. «Консистория вошла к Его Преосвященству с просьбой ходатайствовать перед Св. Синодом о переводе Туркестанской кафедры в Ташкент или Самарканд». [РГИА, ф. 799, оп. 16, д. 526, л. 7].

Обращались ли с такой просьбой в Синод – мне не известно. С расширением Туркестанского края, как с присоединением новых территорий, так и с переводом Закаспийской области (Туркмения) из Грузинской епархии в Туркестанскую, расширялась и епархия. Управление церквями из Верного, находящегося почти на окраине, в северо-восточной части края и удалённого от центра управления краем, стало неудобным.
 

В 1897 году возникло предложение о переносе архиерейской кафедры из Верного в Ташкент. Но, так как этот перенос был связан с большими расходами (постройка нового кафедрального собора, архиерейского дома, здания управления епархией), перенос был отложен. Сыграло роль и заключение генерал-губернатора Степного края (в это время Семиреченская область входила в Степной край), что перенесение кафедры нежелательно, так как в Семиречье число православного населения, число церквей, духовенства и церковно-приходских школ больше, чем во всём остальном Туркестане. К тому же в Семиречье находился единственный в епархии мужской Иссык-кульский монастырь (женский Серафимо-Иверский монастырь в г. Верном был открыт позже). Перенос кафедры был отложен и осуществлён только в 1917 году.
 

В дореволюционной России на 100 дворов была положена церковь. В Туркестане с этим было хуже. И хотя в распоряжениях об основании станиц и поселений обязательным был пункт: «Назначить в поселение священника», он, из-за нехватки священников, часто не выполнялся. Поэтому среди переселенцев бытовала поговорка «жить в Туркестане хорошо, да умирать плохо”. Имелось в виду, что из-за немногочисленности и значительной отдалённости церквей часто дети были некрещёными, и умирать человеку приходилось без отпевания. Поэтому в таких обстоятельствах о строительстве храмов заботились не только гражданские и духовные власти, но и сами переселенцы.
 

В то время вера, православие были естественной потребностью и значили важную роль в жизни человека. Оторванные от родины, попавшие в новые места, переселенцы отличались непринуждаемой потребностью веры, особой нуждой в устройстве церковной жизни. Потому что единением, связующем в одно целое жителей вновь образованного посёлка, собранных из разных в этнографическом отношении мест, незнакомых друг другу, являлось чувство веры. Отсюда происходило то трогательное, любовное отношение переселенческих обществ к устройству своей церкви и прихода.
 

Переселенцы ходатайствовали о возведении храмов, по мере своих возможностей жертвовали на их строительство, принимали участие в постройке. Епископ Туркестанский Софония (1871 – 77 гг.) писал: «Разночинцы и простолюдины из переселенцев особенно усердны к святым храмам и так дорожат ими, что всякое селение, отстоящее на большом расстоянии от своего приходского храма, хочет и всемерно домогается иметь свою церковь. Если же нельзя иметь церковь, то хотя бы часовню, как предначатие церкви». [(304) за 1872 г.]. О «предначатиях» церквей. В отчёте Томского епископа за 1871 год сообщалось, что всего в Семиреченской области 16 церквей. Из них 4 каменных, 10 – деревянных и 2 – полотняных. [РГИА, ф. 796, о. 153, д. 28, л. 608]. Иногда первые церкви оборудовали в солдатских палатках и даже в юртах.
 

Из разночинцев, в отношении к вере, епископ Туркестанский Антоний (Дмитрий) (1906 – 12 гг.) перед горожанами отдавал предпочтение казакам, но особо выделял крестьян. Говоря об их недостатках, он всё же отмечал: «Выше казаков в духовной жизни стоят поселяне-крестьяне. Крестьяне усерднее посещают храм. В них больше уважения к церковным постановлениям. Так, без особой нужды крестьянин не позволит себе работать в праздничный день. Большая часть из них строго соблюдает посты, служат молебны в домах. Во вновь построенный дом не вселяются, пока он не будет освящён священником. Взрослые, в особенности начиная с 40-алетнего возраста, во время болезни прибегают к таинству елеосвящения. Во время засухи приглашают священника для молебна на полях. При погребении умершего собирается много народа помолиться за преставленного и проводить гроб до могилы».
 

Газета «Туркестанские ведомости (№3 за 1870 г.), описывая встречу генерал-губернатора с вновь прибывшими переселенцами в Аксуйском пикете, отмечала: «Переселенцы успели уже поставить себе несколько шалашей из хвороста, обмазанного снаружи глиной, строят загороди для скота. Назначено место и для будущей сельской церкви, по крайней мере, часовни». Обратите внимание, что переселенцы только прибыли, сами ещё живут в шалашах, но место для своей будущей церкви уже определили. Причём, заботились переселенцы о храмах не по приходе сюда, а ещё на родине думали о том, что на новом месте придётся созидать храм. Так, крестьяне села Тюп на Иссык-Куле закупили колокола для своей будущей церкви ещё в Саратове, когда направлялись на новое место жительства. [(161), №38 от 24.09.1874 г.].
 

Одной из причин обратного возврата переселенцев на прежние места жительства была невозможность удовлетворить свои религиозные потребности. Исследователь переселенческого движения А. Л. Трегубов писал: “Знаю пример, когда на участке остались только потому, что был выстроен молитвенный дом и назначен священник. “Было время, – говорили крестьяне этого посёлка, – когда мы уже, было, решили идти на родину. А теперь, слава Богу, чего больше нужно. Имеем храм, школу и в Россию не тянет. Живём по-христиански”.
 

Но и не стоит идеализировать людей того времени и преувеличивать их тягу к церковной жизни. Тот же епископ Туркестанский Антоний в 1910 году писал: «Храм Божий ныне посещают, главным образом, одни женщины, а мужчины, в большинстве, даже говеть перестали. Церковная свечная доходность, особенно в городских приходах, сильно понизилась». Если сетования в отчётах Туркестанской епархии о некрепкой вере паствы понятно естественны, то интересен в этом отношении циркуляр губернатора Семиреченской области от 30.11.1877 года.
 

В нём говорилось: «Мною замечено, что крестьянские и казачьи общественные сходы собираются в праздничные дни не после Божественно литургии, а во время оной или до неё. Вследствие чего церкви остаются пустыми, а большая часть прихожан в то время, когда совершается Божественная служба, занимаются перебранками. В конце же сходок отправляются в кабак и там запивают мировые и другие сделки. Находя такой обычай безнравственным, предлагаю уездным начальникам распорядиться, чтобы все общественные сходы собирались после обедни». [(189), №48 от 03.12.1877 г.].
 

И такое отношение было не только среди низших слоёв населения, но и в верхах. Приказом от 08.05.1888 года №75 губернатор Семиреченской области отмечал: «Неоднократно мною замечено, что многие из чинов управления вверенной мне области, служащих в учреждениях г. Верного, не присутствуют в торжественные дни в церкви при богослужении. … Ввиду сего, предлагаю всем чинам гражданских учреждений области, непосредственно мне подчинённых, на будущее время подобных уклонений от посещения богослужений в торжественные дни не делать. На что я буду обращать особое внимание». [(160), №20 от 11.05.1888 г.].
 

В 1871 году во время инспекционной поездки по Семиреченской области Туркестанского генерал-губернатора жители Беловодского просили его построить в селе церковь или, хотя бы, прислать священника. Постановлением Семиреченского областного правления от 13.06.1872 года на 16-ое ноября 1872 года были назначены торги «на постройку церквей при укреплении Токмакском и поселении Беловодском стоимостью каждая 4.000 руб. и сверх того на постройку в последнем дома для церковного причта стоимостью в 2.000 руб.». [(189), №32 от 05.08.1872 г.]. В переписке с Комитетом для распределения пособий пострадавшим от Верненского землетрясения 1887 года о восстановлении церквей, разрушенных землетрясением, Колпаковский отмечал: «Имейте в виду, что Беловодская и Сазановская церкви построены на казённые средства». [(160), №17 от 23.04.1888 г.].
 

Учитывая дату торгов – ноябрь месяц, возможна дата начала строительства церкви в Беловодском – 1872 год. Но, учитывая зимний период, скорее всего, строительство началось в 1873 году. Приход (церковный причт) в Беловодском был открыт в 1874 году [(141), 1905 г., стр. 51]. Можно предположить, что богослужения могли совершаться и в молельном доме. Но А. П. Хорошхин в своих заметках о поездке по Семиреченской области в «Туркестанских ведомостях» №4 от 21. 01. 1875 года писал: «В Беловодске до 80 дворов, школа и церковь». Значит, судя по публикации статьи – 21 января 1875 года – в 1874 году церковь в селе уже была. Все эти рассуждения и умозаключения можно было бы убрать, когда я в 2010 году познакомился с «Обзором Семиреченской области за 1882 год», где определённо сказано, что «в селе Беловодском в 1874 г. построена каменная церковь, с отпуском из казны на постройку церкви и дома для причта 6.000 рублей». [РГИА, ф. 1263, о. 1, д. 4377, л. 554].  

       Продолжение в 8-ой части.

Категория: Мои очерки | Добавил: Борис (11.02.2018)
Просмотров: 72 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0