Главная » Статьи » Мои статьи

В. Д. Леонский. Воспоминания отца. Часть 3-ья. Автономный город Беловодск.
Продолжение, начало в 1-ой части на 8-ой стр. каталога.


АВТОНОМНЫЙ ГОРОД БЕЛОВОДСК.
 
         Это гордое название было дано селу Беловодскому в первый же день мятежа. Снова обращаюсь к книге «История Киргизии».

               «В то время, когда трудящиеся Киргизии под руководством Коммунистической партии боролись на фронтах с белогвардейцами и преодолевали трудности военного времени, эсеры крались к власти. Ещё летом 1918 г. кулаки Киргизии при участии дунганских богачей начали готовить мятеж для захвата власти. В селе Беловодском был создан подпольный эсеровский штаб во главе с эсером Благодаренко. Организаторы восстания были тесно связаны с царским консулом в городе Кульдже Любой, ставшим после свержения Временного правительства прямым агентом и доверенным империалистов Англии и Японии. Через него шла подготовка контрреволюционных мятежей в северной Киргизии и в Семиречье.              «Беловодские заговорщики установили также тесный контакт с байско-манапской партией «Алаш», от которой они получали деньги, фураж и скот. Поддерживался также контакт с белогвардейским командованием Семиреченского и Актюбинского фронтов, а также с эсерами Ташкента и Джалал-Абадского района на юге Киргизии. Ещё в первых числах июня 1918 г. в степи Акмолинской области Комитетом по борьбе с контрреволюцией были задержаны беловодские всадники, везшие Дутову 6 мешков денег, собранных среди кулаков, баев и манапов Пишпекского уезда. В конце июля было задержано стадо в 300 голов рогатого скота, направлявшегося в Синьцзян. В течение лета по сёлам Пишпекского уезда эсеры тайно вооружали кулаков, создавали склады оружия, боеприпасов и продовольствия.

Получив сведения о подготовке эсеров к вооружённому выступлению, большевики севера Киргизии приняли меры к своевременной ликвидации заговора. 19 ноября 1918 г. партия эсеров в Пишпекском уезде была распущена, и члены эсеровской партии изгнаны из уездного Совета. 7-го декабря 1918 г. оставшиеся неразгромленными эсеровские организации подняли антисоветский мятеж в сёлах Беловодском, Сукулуке, Карабалты, Садовом, Алексеевской и др. В сел. Беловодском был избран штаб мятежников – «Военно-народный совет». К ним присоединился отряд дунганских кулаков и купцов во главе с Молодой. К выступлению готовились также киргизские баи и манапы.

Мятежники жестоко расправились с рядом советских и партийных работников, уничтожили 20 человек местной милиции. Чтобы скрыть следы зверских преступлений, изувеченные трупы спускали под лёд или сбрасывали в колодцы. 300 человек заперли в Беловодскую школу для расстрела. Эсерам не удалось распространить мятеж на Зачуйский участок. Оставшись без поддержки кулаков Верненского уезда и Зачуйского участка, мятежники направили основной удар по Пишпеку, где, после ухода отрядов на Северный Семиреченский фронт, остался незначительный и плохо вооружённый гарнизон. 14 декабря 1918 г. мятежники заняли западную часть Пишпека. Но дальнейшее продвижение их было остановлено силами коммунистической дружины Пишпекского гарнизона.
Эсеры не смогли расширить район своего мятежа, так как среднее крестьянство, несмотря на угрозы и расправы главарей мятежа, отшатнулось от восставшего кулачества. Лагерь мятежников ослаб, последние вынуждены были топтаться на месте, ожидая выступления кулаков в Токмакском участке. Нерешительность мятежников была использована в целях, собирания сил для их разгрома. Пишпекская партийная организация создала военно-политический штаб, мобилизовала милицию, членов союза рабочих и ремесленников, разослала по волостям уполномоченных для организации отрядов в помощь Пишпеку и подвоза хлеба городу, выпустила воззвания с разоблачением контрреволюционных целей мятежников.
В Пишпек стягивались силы со всех районов севера Киргизии. … На помощь Пишпеку был переброшен прославленный в боях с белоказаками на Северном Семиреченском фронте 1-й Пишпекский полк. Пройдя за 9 суток форсированным маршем 600 км, полк 22 декабря прибыл в Пишпек. Утром 23 декабря полк нанёс сокрушительный удар по мятежникам, а к 1 января 1919 г. они были разгромлены повсюду». [2, 77 80]. Эти события в Беловодском отец описывает так (тетрадь II, стр. 45-132).
Идеи партии и Соввласти всё больше и больше укоренялись в недра села. Была создана партийная ячейка, главным образом в неё входили прибывшие солдаты и более разбиравшиеся в ревдвижении граждане. Немалую играли роль в парт- и совработе села и волости братья Остап и Даниил Дудко. Введённые реквизиции, конфискации и другие нажимы на зажиточную часть не по нраву были ей. Главное, непонятна была программа партии зажиточной части, середнякам и даже беднякам. Понималось, что революция и свобода вышла главным образом для рабочих. Большевики главным образом поддерживают рабочих, а крестьяне им не нужны, о крестьянах они забыли и т.д. За крестьян идут эсеры. Их программа чисто крестьянская, а посему мы должны идти не за большевиками, а за эсерами.
Весь восемнадцатый год был полон дебатами о том, какая партия идёт правильным путём, какую поддерживать, что может произойти и т.д. Во всех тёмных и людных уголках только и слышишь: большевики, меньшевики, эсеры и т.д. Чувствовалось, что что-то должно произойти. Большевики, имея сильную организацию на селе, проводили идеи своей партии. Но продолжали работать и эсеры. Сколоченной организации у них не было. Атмосфера создавалась такая, что или эсеры должны забыть о своём существовании и своих идеях, или повести активную борьбу против большевиков. Вожди эсеров избрали последнее.
Начало их выразилось в том, что они собрались для выборов делегатов на съезд эсеров в гор. Ташкент. Оттуда, якобы от эсеровского бюро, на этот счёт пришло соответствующее указание. Работа ими была развёрнута очень широко. Отдавали голоса не только кулаки, середняки, но и бедняк с батраком. Как сообщил мне (брат) Влас, что он и меня записал в эсеры. Собрание происходило поздно вечером зимой. Выступали, призывали и предлагали провести выборы. На собрание явились представители большевиков. Говорить им не дали. Большевики требовали прекращения собрания, роспуска эсеровской партии. На это им ответили тем, чтобы они собрали всех большевиков и сочувствовали им. И предложили не мешать работать эсерам.
Фракция большевиков решила на следующий день собрать всё население, главным образом бедноту. Разъяснить им предательскую роль эсеров. Кроме выборов что-то и эсеры решили. В эту ночь большевики заседали в здании комитета, а эсеры в бывшем банке, впоследствии штаб и центральное правление «Автономного города Беловодска». Здания правлений друг от друга находились на расстоянии километра. Обо всём вышеизложенном, т.е. о действиях эсеров в ту ночь я знал мало. Дело было под воскресенье. Утром встал, поел и направился к другу, живущему на большаке Виктору Капралову.
Выхожу на большак – о, ба! Откуда такое количество людей. Со знамёнами. Идут к зданию, где ночью заседал эсеровский комитет. Присматриваюсь, много незнакомых. Как же так? Откуда? Понял, что это демонстрация эсеров не только нашего села, но и других сёл, главным образом Садового. Интересно, что же будет дальше? Забегаю к другу, забираю его и присоединяемся к массе. Доходим до правления, где был комитет большевиков. Смотрю, тоже порядочно собралось. Выступают с речами. Но по сравнению с идущей лавой их было очень мало.
Подошла демонстрация. Смешались все, «грешные с праведными». Знали ли они в этот момент, что через несколько часов, дней будут друг в друга стрелять? Нет, не знали. Знали вожди эсеров, что они добьются того, чтобы уничтожить своих врагов – большевиков. Большевики больше были заняты тем, как бы предотвратить надвигающееся кровопролитие. Неустойчивые из них (сразу сказалось, что ненастоящие) преждевременно смылись. Пользуясь моментом бездействия руководителей эсеров, выступил от большевиков оратор, разъясняя гнусное действие эсеров, бесполезность его, осветил политику своей партии и соввласти.
Толпа сразу стала мертвой. Оратор в упор смотрел на многолюдную массу и всё больше и больше привлекал внимание. Первого быстро заменяет другой. Среди слушающих видны кивки одобрения, потом реплики, за ними звуки: «Правильно!» Ещё 15 – 20 минут и может угрозу пришлось бы направить в другую сторону. Но вожди эсеров спохватились. Они учли, что могут утерять всё, если только не применить решительных и экстренных мер. Через 3 – 4  минуты со всех сторон демонстрирующих голоса: «Долой!», «Предатели!», «Грабители!», «Убийцы!» и т.д.
В этот момент несколько человек вскакивают на крыльцо к ораторствующим, отталкивают говорившего большевика. Началась речь эсера. Речь всецело обвиняла большевиков. Как иллюстрирующие факты приводилась масса примеров нажима на крестьянство (зажиточную часть), о том, что большевики против крестьян, что они грабители, предатели и т.д. И так удочка удалась. Одновременные крики эсеров со всех сторон в толпе, по сговору, выступление их с горячими речами. Выступали главным образом: Сергей Лымарев – кулак с села Беловодского, Галюта из Садового и масса других.
Попытки выступлений большевиков не увенчались успехом. Стоило им сказать одно-два слова, как крики со всех сторон: «Долой! Долой!», а стоящие рядом сторонники эсеров стягивали их за полы одеяний. Большевики видят, что им сделать ничего не удастся. Стали только наблюдать, значительная часть по предложению председателя фракции должна была незаметно эвакуироваться. От ораторствующих предлагается немедленно арестовать всех большевиков. Крики: «Арестовать! Расстрелять!» Может, среди митингующих значительная часть была и за большевиков, но, видя, что основная масса за эсеров, молчали.
Начался арест большевиков. Некоторые преждевременно скрылись, часть повыскакивала через окна, но до 10 человек были арестованы на месте. Дальше главари выбрасывают лозунг: «Вооружайтесь тем, чем можно и что у кого есть. Соберём оружие, пойдем в село Садовое, потом в Дунгановку (с. Александровское) – у них много винтовок. Дальше: сообщить Сукулуку (с. Новотроицкое), что мы пришли для освобождения их и.т.д. Воевать мы, - говорят, - не намерены, но выйдем за вышеуказанные сёла и Красную Гвардию к себе больше не пустим». К этому побуждал ещё один факт.
В этот день рано утром в село приехало красноармейцев человек 6 – 7. Заехали к кулаку, по каким делам не помню, но вышло то, что кулаки с кольями в том конце села пошли на красноармейцев. Красноармейцы открыли огонь для своего спасения, стреляли не в людей, а вверх. Случайно же был один участник кулаков ранен. Эсеры на этом случае создали целую историю. Красноармейцы с большевиками соединиться не смогли, а направились по направлению Пишпека.Лозунг «Вооружаться!» оказал своё действие. Вооружение началось. Шло главным образом за счёт оружия, принесенного солдатами с фронта и сейчас присоединившимися к эсерам.
С оружием и без такового все направлялись по направлению Садового села, т.е. к Пишпеку. Встретившийся на митинге мне Алексей Колесников, идём, говорит, у нас имеется два ружья, возьмём и пойдём тоже с ними. Думал, как же мне: идти или нет. Братья все идут за эсеров. Что должен делать я? «Ну, - говорю, - идём». Думаю, хотя посмотреть, что там произойдёт. Зашли к Колесниковым в заброшенную избёнку. Стали подготавливать ружья, из которых одно было двуствольное ружьё, которое мне и досталось, и всего четыре патрона. Как впоследствии выяснилось, что в этой комнатушке спрятался Степан Улиско. О нашей подготовке он слышал, но своё место нахождения не выдал. Хотя бы мы и видели его с Алексеем, то не выдали бы. Он же в то время был большевик. Ну, хорошо. Быстренько собрались, пошли на шлях. Там идут очень многие, вооружённые и невооружённые. Вооружение всех видов: винтовки, шашки, револьверы, бомбы, простые ружья и т.д. Но всего этого мало.
Дойдя до села Садового, соседнего с Беловодским, часть свернула вправо для охраны фланга. В эту часть попал и я. Идём, присматриваемся, значит, большевиков. Нет, никого не видно. Проходим Садовое тоже. Между Садовым и Александровкой эсеровщина заняла хорошую позицию. Дальнейшее продвижение было запрещено до наступления следующего дня, т.к. начало темнеть. Цепь шла по бывшему искусственному канальцу, хорошо укрывалась от огня красноармейцев. При подходе к упомянутой позиции со стороны красных был открыт огонь. После нескольких выстрелов мне стало жутко. Вдруг, думаю, убьют. Спрашивается – за что?
Начал ходить по цепи и присматриваться, с кого же состоит армия, несколько часов назад созданная. Армия эсеров, выполняющая интересы белой армии. Да она и была белой, т.к. потом введены были белые повязки на рукаве, якобы в отличие от красных, но с другим значением. Проходя по цепи, я увидел немало голтяны (голытьбы) такой, как и я сам. Здесь были не только бедняки, но и батраки. Мало того, что кулачьё обещало не допускать «безобразий красноармейцев», и оно обещало индивидуальную каждому бедняку помощь. Так, например, Павел Елиференко брату Власу обещал: «Поддержите нас, а потом мы вас не забудем». Таких много было обещаний и на их удочку многие пошли.
Декабрьская холодная ночь. Чувствую, что старенькая шинелёнка Власа меня не греет. Зачем, я думаю, здесь мёрзнуть, когда можно уйти домой и великолепно покушать, уснуть. Идти было всего 5-6 вёрст. Нашёл себе компаньона, ну и двинули. Нас останавливают: куда и зачем? Говорим: в штаб с донесением. В это время поступило приказание выставить заставы, а остальным отойти в Садовое на ночлег. Приходим в штаб. Сдаём оружие и расходимся по домам. Наутро тянет меня узнать, что же на фронте. Узнать же можно только около штаба. Иду к штабу. Болтаюсь, прислушиваюсь. Говорят, что наши успешно наступают, а Красная Армия отступает. В селе продолжались аресты. Аресты не только коммунистов, но и им сочувствующих.
На второй и третий день были жертвы. За два дня до восстания следственная комиссия куда-то выехала. В учреждении красноармеец (солдат старой армии) охранял арестованного. Его снять некому. Как знающий службу, пост не оставляет. Оставил его только тогда, когда увидел, что ему угрожает смерть. Но, бедный, не смог скрыться. Настигли его. Настигнув, заставили его распроститься с жизнью. Не зная случившегося, прибывает председатель следственной комиссии т. Мортиков, которого постигла та же участь. Ночью ворвались, как к большевику, председателю суда, пристукнули его, а потом сбросили со второго этажа. Это был Карпов – секретарь партячейки. Везли тело так, чтобы мало кто и видел. Но о групповых уничтожениях через несколько строк.
Нахожусь около штаба, вдруг приказывают войти в штаб. Командующий Автономным городом (а о том, что город будет с. Беловодск и, более того, Автономный было объявлено на 1-й день митинга, т.е. в день выступления) Лымарев Сергей передаёт мне пакет. Возьми, говорит, лошадь и свези главнокомандующему армией Галюте. Беру и иду. Оказывается, что для борьбы создана целая сеть организационных мероприятий. Создан главный военный совет, у которого находится вся власть. Председателем являлся С. Лымарев. Организована армия, есть роты, батальоны и т.д., придерживаясь организационных единиц, по селениям. Армией командовал Галюта из села Садового, его помощником был Андрей Коржов из Беловодского. На низшие должности были тоже назначены лица, бывшие в армии, должностные и из зажиточной части.
Сев на лошадь, галопом тороплюсь на передовую линию. По пути кого только не обгонял, с чем только не идут на фронт и чего только не везут. Оружие, фураж, варёное мясо и т.д. и т.п. Этим занимаются главным образом старики. Воюйте, воюйте, говорят, сыночки, а мы вас подкармливать будем. Понемногу и самогоночки можно. Проезжаю за сел. Новотроицкое. Здесь перед моими глазами предстала вся картина боя. Боя только не равносильного. Красная Армия не могла остановить озверевших людей ввиду своей малочисленности. Прямо предо мной идёт наступление. Ведётся ружейный огонь, но по кому ведут не видно. Наверно, лишь для того, чтобы не так опасно было наступать. Смотрю вправо, тоже идёт наступление. А далеко под горами, верстах в 5 – 6  от Новотроицкого, видно отступление красноармейцев. Идут их обозы, за обозом и по сторонам его в рассыпанном строю и бойцы. Как видно, огонь беляков их мало донимал. Шли не торопясь. На ходу отстреливались.
Первое время было подумал, почему они не отступают по шляху, но потом сделал такое предположение, что они боялись удара с тыла. Ведь им на население положиться было нельзя. Оно было втянуто в борьбу с ними.Осведомился, где можно найти командующего, указали на правый фланг. Поехал. Потом думаю – лучше вернуться. Больше ничего не увижу. Подъезжаю к Ляхову, где, говорю, можно найти главкома. Поезжай, говорит, вон там. Указал ещё правее. А может, говорю, ты свезёшь? Давай. Отдал лошадь и пакет, а сам, взобравшись на сопку, начал наблюдать за ходом действий. Наконец надоело. Вернулся в село Новотроицкое. Встретил двух инвалидов: Алексея Колесникова и Тимофея Пухова. Уговорились идти домой. Идём. Опять – Куда? Теперь уже были выставлены посты контроля, которые с фронта без дела не пускали. Отвечаем – инвалиды. Шли долго, ведь вёрст 19 пришлось отмахать. Пришли. Ещё через пару дней стало заметно, что штаб работал усиленным темпом и по всем направлениям.
 Были ими посланы делегаты во все окружающие селения радиусом на 40 – 50 вёрст. Многие сёла поддержали повстанцев, присылали людей, оружие, продовольствие, фураж и представителей в военный совет. Были и такие сёла, которые держали нейтралитет. Селения же, где хорошо работала большевистская парторганизация, поддерживали большевиков. Активно такие сёла не выступали против повстанцев, а посылали своих людей в Пишпек в Красную Армию. Бои продолжались. Красногвардейский отряд, приняв бой на девятой версте, не устоял, отошёл к Пишпеку. На окраине красногвардейцы упорно отбивали натиск повстанце и держались 3 – 4 дня. После 3 – 4 дней боя эсеровский совет почувствовал недостаток огнеприпасов. Нашёл выход в том, что, созвав специалистов, дал задание приготовлять порох и производить патроны.
Что и было сделано. Самодельные патроны пошли в ход. Этого мало, приступили к изготовлению орудий. Сделано их было 2 – 3 штуки. Также и производились снаряды к ним. Пушки образца «Беловодского автономного города» были в действии. Как с красной стороны потом говорили, что был и некоторый успех. Только не в смысле попаданий и дальности стрельбы, а в разрыве снарядов и только тогда, когда он падал на твёрдую почву. Ну, а о точности стрельбы и дальности говорить не приходится. Какая-то труба служила телом орудия, а для лафета были приспособлены задние колёса от брички. Так или иначе, а пушка заслужила исторического значения. Сейчас хранится в музее в гор. Ташкенте.
На четвёртый день пошёл к штабу, решил было не идти – пошлют куда-либо, но потянуло. Здесь передали мне историю Степана Улиско. Его как-то поймали. Когда привели в штаб, то он дал им слово, что будет работать с эсерами. В доказательство своей верности новой власти он обещал выдать имеющиеся у него спрятанные четыре винтовки. Военсовет решил принять его, не предпринимать с ним никаких репрессивных мер. Только хотели ему объявить о решении военного совета, как откуда-то явился Федька Салиев, который имел с ним личные счета на почве связи с его женой. Подскакивает «А! Так-перетак, ты забыл!». Выхватывает шашку и здесь же, на крыльце штаба, начинает рубить Степана. Степан видит, что удирать бесполезно. Здесь тесно, замах шашки плох, удары не сильные. Наносимые удары парировал подставлением руки.
Руку порубил во многих местах до кости, кость осталась цела. Не дали Федьке зарубить Степана. Последнего направили на гауптвахту или тюрьму, вновь созданную. Их было уже две. Всего арестовано было 120 – 130 человек.Всё-таки, я и на этот раз не избежал командировки. Командировался не один, а нас было пять человек. Не помню даже и кто. Знаю только, что Алексей Колесников из сел. Петровского за старшего у нас был. Послали нас в село Сосновка для ареста и обыска нескольких человек, так как по донесениям у них было оружие. Вооружили кое-чем, наутро выехали. К вечеру были на месте. Переночевали у председателя, наутро пошли выполнять наши задачи.
Оказалось, что лицо, которое мы должны были арестовать, скрылось. Кажется, это должен быть т. Мирошниченко, прибыл из армии дельным большевиком. Его брат в 17 году жил рядом, и он учил меня варить самогон. Произведённый нами обыск положительных результатов не дал. Сделали обыски во всех указанных нам местах, но безрезультатно. Собрали собрание всего села. Договорились о всесторонней поддержке «борющихся против гнёта большевиков». Поехали по другим укромным горным местам с целью выяснения, нет ли там большевиков. Места указаны были штабом. Последний визит сделали к Абдулде. Это знаменитый на весь уезд богач.
У него был выстроен великолепный русского типа дом, в котором он нас (вернее его сын) принял. Ему было передано задание снабжать, по мере возможности, «гор. Беловодск» мясом и фуражом. Что он выполнял – часть своего отдавал, а больше собирал у населения. Интересно сопоставить, как быстро меняются настроения не только у отдельных людей, а у целых масс, и не просто у масс, а таких, которых ещё недавно разделяли национальные различия. Всего два года назад русские избивали киргиз. Кажется, что у них будет презрение на десятки лет. Но стоило зажиточной части киргиз понять, что выступление эсеров защищает их интересы, как они пошли вместе с ними (русскими) и повели за собой и бедноту. Если в боях участвовало их мало, то многие помогали материально. На этот промежуток времени 16-й год, а вместе с ним и обострившаяся национальная вражда, были забыты. …
На седьмой день восстания нелегально с фронта приезжает Влас. Меня предупреждает, чтобы я меньше болтался, ибо может произойти неважное обстоятельство. Я же и без его предупреждения не стал ходить к штабу, а больше сидел дома. На другой день заходит Ефим Белимов и просит, кто что может, пожертвовать в пользу раненых. Раненые действительно были: несколько десятков, которые отправлялись в больницу, а лёгкие оставались на дому. Были и убитые. По постановлению штаба они должны хорониться около церкви в селе Садовом. Похоронено было их около десятка. Но они не имели покоя. Через некоторое время, когда кончились бои, садовчане запротестовали, чтобы на их площади, да еще на таком почётном месте, как около церкви, были похоронены чужие люди. Вследствие чего их пришлось отрывать и перевозить в свои сёла.
Посещению Белимова я не придал особого значения, хотя он и спросил, почему я дома. Но он заметил оружие Власа, а у соседей узнал, что он дома. После этого не прошло и двух-трёх часов, как я и Влас получаем повестки-вызова в штаб. Влас говорит: «Иди и отнеси мою повестку, скажи что болен». Являюсь, передаю повестки. «Где, - говорят, - Влас?» Отвечаю: «Дома. - Почему? - Заболел. - Ну, это мы, - говорят, - узнаем. А почему ты, - мне задают вопрос, - дома?» Говорю: «А где же мне прикажете быть? - Почему не на фронте?» Говорю: «Воевать ещё не научился. - Ну, хорошо, сейчас получишь бумажку».
Вышел из кабинета председателя военсовета, жду. Смотрю, у дверей стоит с обнажённой ржавой шашкой отец Федосея. Шашка обнажена потому, что без ножен. Спрашиваю: «Что вы здесь делаете? - Охраняю, чтобы враги не ворвались в кабинет начальства и не наделали беды». Он уже старик, лет 60 – 65. Вечно работает: сам, сын и дочь по найму. И он пошёл защищать интересы, а чьи? Знает ли он? Нет, наверно его темнота туда завела. Через некоторое время выносят бумажку, в которой мне предписывалось явиться в распоряжение начальника караула №1 для охраны арестованных. Прихожу, рассказываю всё Власу. Он говорит: «Иди, смотри, но больше осторожности».
Пошёл являться карначу (начальнику караула). Думаю, что же я буду там делать. Дело нашлось. Я, оказывается, был введен в состав караула по охране арестованных большевиков. Будучи в карауле, я узнал одну подробность зверства эсеровщины. Дело в том, что на этот день я видел: два раза проводили арестованных, примерно 6 – 8 человек. Меня интересовал вопрос: куда их ведут? Получил такой ответ, что ведут их в Дунгановку, там есть такое помещение, где будут сидеть арестованные и их охранять не нужно. Арестованные сопровождаются 10 – 13 человеками. Старшим конвоя был Домашев. Едут гордо. Вооружение состояло и из наганов, и из винтовок, и из шашек. Обратную картину представляли арестованные. Шли убитые горем. Как будто смотрят на окружающее их место, где они провели много лет, а может и всю жизнь, прощальными взглядами.
Я ещё подумал: «Всё равно как на смерть гонят». К вечеру я узнал, что их действительно гнали на смерть. Кого забирали, то он больше не возвращался. Места, где происходила казнь, до сего времени не знаю. Были слухи, что на месте казни или убийства над арестованными производились разные гнусности.Сидевшие в тюрьме каждый момент ждали, что скоро равно так же придут и за ними. Поведут и их туда, куда только что отвели их товарищей. Выводить и уничтожать начали со второй тюрьмы, т.е. сидевших в школе, другая была в доме Краснобородкина. В этой сидел и Степан Улиско. Его ежедневно водили в больницу на перевязку. Как потом рассказывал Степан, что было очень жутко, когда заходили конвоиры с начальником караула и выкликали фамилии товарищей, подлежащих переброске, т.е. расстрелу.
Итак, я зачислен в караул. Говорю зачислен потому, что караул бессменный. Я стоял дней 5 до тех пор, пока не сняли всю молодёжь. Состоял он главным образом из стариков и молодых. Карначем у нас был старик Шумейко. Не давал он нам покоя. В карауле у нас имелось две винтовки. Одна трёхлинейная со штыком и другая берданка без штыка. Часовой стоял с трёхлинейкой. По вступлению на пост становился подчаском (который, думаю, стоял с берданкой), после часа переходил в часового, старый часовой сменялся, а новый заступал на место подчаска. Стояли оба вместе у дверей. Подчасок в то же время являлся и выводным. Сидело человек шестьдесят в одном помещении, было очень тесно. Кормили плохо. Вообще, они не сидели, а мучились.
У нас сидел и Большененко (Семён Чигин). Как Большенка его знало всё село. До сего он считался евангелистом. На него так и говорили - богохульник. Церковных обрядов он не признавал, не брал оружия в руки. Его взгляды совместились с идеями коммунизма, вследствие чего он их (большевиков) поддерживал, но оружия пока не брал. Этот-то Семён Большенко и заставил меня призадуматься. Однажды пошёл с ним до ветру. Он спрашивает: «Чей ты? Если не ошибаюсь, так Акименкова Дмитрия сын». Отвечаю: «Вы узнали. - Так вот что, - говорит, - сынок. Как бы богачи не воевали, а всё равно им придет амба. Ведь по всей России восстали большевики, а они (мятежники) со своими деревянными пушками хотят победить. Так и запомни, продолжает, не сегодня-завтра все побегут. Думаю, лучше будет, если вы отсюда уйдёте».
Через некоторое время он опять мне то же самое говорит. Спрашиваю: «Что же теперь делать? Бросить службу и идти дома сидеть, а, может, удастся перебраться на сторону красных». Сменился. Сел и думаю: «Как же выйти с положения?» Садится ко мне друг, Пётр Соколов. «Что, говорит, призадумался, наверное, Большенко что-либо говорил? - А что разве и тебе что говорил?» Петька говорит: «Да, и мне говорил». Спрашиваю, как он думает поступить. «Давай, - говорит, - до завтра подумаем, а потом решим, что делать». Наутро Петька говорит: «Я надумал. - Ну, говори, - предлагаю, - а потом я скажу. - Самым лучшим выходом для нас будет, если мы просто заявим, что мы у вас служить не находим нужным, а совместно с арестованными будем сидеть. Мы, - скажем, - за большевиков.
«Нет, - говорю, - это самое худшее, что можно только сделать. Во-первых, нас за измену могут наказать больше, чем их, а во-вторых, мы ничем не поможем большевикам, если только объявим себя арестованными и сядем с ними. У меня, говорю, есть два плана. Слушай и выбирай любой. 1) Дождаться ночи и убежать на лошадях в Пишпек. Для того, чтобы не поймали нас, поедем в горы – там можно объехать фронт. Этого же плана вариант такой – выпустим арестованных: станем так, чтобы на посту мы были вдвоём. … Но, при этом нужно договориться с Большенком. 2) Сегодня же отпрашиваемся у карнача, идём в штаб и просимся на фронт. А там, там только наш хвост увидят».
Петр говорит: «Я согласен на первое. Кому из нас придётся вести Большенка до ветра, тот обязательно договорится. Идёт? По рукам?»  К нашему несчастью, ни он, ни я в этот день не стояли в карауле. С Большенком договориться не удалось. Ничего не поделаешь. Оставили до следующего дня. На другой день. По порядку военных действий и существования «г. Беловодска» - 12-й день. Пришло приказание сменить с караула всех 1899 и 1900 года рождения. На этот же день был опубликован приказ военсовета о мобилизации 1899 и 1900 гг., сбор обязателен завтра около бывшей волостной управы. Сменились, идём с Петькой, понурив головы: опоздали, было бы об этом думать раньше. Договорились, на мобилизацию не реагировать. Завтра не являться, а там подумаем насчёт ранее оговоренного.
Уже дня три как повстанцы, продолжая действия, заняли половину города (Пишпека). Центральная часть, казармы были в руках красных. Хотя Красная армия была малочисленна, но она героически отражала дальнейшее их наступление и захват самого Пишпека. Своевременно Пишпек донёс о кулацком восстании в город Ташкент и в гор. Верный. Из Ташкента приехала делегация. Военсовет вёл с ней переговоры. Результаты переговоров были объявлены, но им никто не верил. Якобы сводились они к тому, что делегация предоставила свободу действий Беловодску. Скорее же всего она предложила прекратить волынку, аннулировать фронт. Конечно, военсовет постарался это скрыть от населения. Делегация желание имела поговорить с самим населением, но военсовет этого не разрешил. Делегация уехала, не добившись результатов.
Возникший фронт повстанцев образовал пробку (на очень важной трассе между степями и горами). Не было возможности проехать. Не было сообщений: Ташкент – Алма-Ата (в то время Верный), Ташкент – Пржевальск. Движение же было большое. Военсовет дал распоряжение не пропускать ни одного человека, арестовывать и направлять в штаб. Из проезжающих некоторых арестовывали, некоторым предоставляли ждать, пока заберут Пишпек – потом уедите, или предлагали помочь в борьбе. Ехал какой-то уполномоченный в гор. Верный, называли его комиссаром. Он вёз для области большую сумму денег, при нём был соответствующий конвой. Арестовали, сидел только не вместе с остальными арестованными, а отдельно. Деньги же военсовет постепенно расходовал на нужды фронта.
Примерно такая ситуация была к 13 дню власти и военных действий повстанцев. Конечной цели эсеров я и сейчас не знаю. Чего они хотели? Первое время говорили: «Соединимся с (селом) Новотроицким». По занятию его начали действовать против Пишпека. Ну, заняли Пишпек, а потом что? На этот вопрос, по-видимому, не нашёл бы ответа каждый из участников со стороны эсеров. Наверно, военсовет хотел завоевать всю область, а потом стать её главковерхом. Но он так увлёкся, что забыл о существовании октября и его приверженцев. Приверженцы вели борьбу против контрреволюции, интервенции и т.д., а здесь эсеры, да эсеры не настоящие, решили завоевать уезд, а потом и весь «мир», но против тех, кто понял, почувствовал завоевания октября – лучше не выступать.
Военсовет этого не учёл, но он имел тоже свою базу. В Ташкенте готовился переворот Осипова. С Алма-Ата (Верного) тоже можно было ждать поддержки. Основная масса Семереченской области – крестьянство – эсеровщину поддерживало, в особенности зажиточная часть. Имея такие перспективы, военсовет думал достигнуть больших шансов в своей «затее». На этот день, т.е. 13-й, я, как и договорились, сидел дома. Приказ военсовета не выполнял, на пункт сбора не явился.
По доходившим сведениям расстрел большевиков продолжался. У военсовета для этого никакой юридической законности не было. Никакого суда, допроса и т.д. Делалось дело весьма просто. Брали список арестованных и по списку. Военсовет намечал, кого расстрелять, а кого пока оставить. В первую очередь намечались на уничтожение наиболее видные и активные большевики, потом те, на которых имели злобу члены военсовета. Точно нельзя узнать, сколько военсоветом было отправлено большевиков на смерть. Примерно, думаю, что не менее 30 – 40 человек было отправлено из тюрем.
На следующий день, он был четырнадцатым, к вечеру я пошёл на рыночную площадь посмотреть, производится ли что с вновь мобилизованными. Кроме того, хотелось взглянуть на тюрьмы. Около сборного места никого не оказалось. Пошёл в чайхану, встретил некоторых ребят, где был и И. Захарченко. Завели разговор о мобилизации. Оказалось, что на сборный пункт по приказу явилось только несколько человек. Сборы были отставлены на следующий день, т.е. на сегодня. Сегодня явилось того меньше. Оказалось, что в этом отношении планы военсовета рухнули. Молодёжь оказалась немного умнее стариков, не лезла на рожон без уяснения сути дела. Это мне больше всего нравилось. Значит, думаю, мы с Петром Соколовым не одни, нас таких много.
Сидя и чаюя, думаю, что же дальше. Моего Петра не видно. В эту ночь мы должны решить и предпринять какие-либо меры. Думаю, не найду Петра – решусь один. Стащу, каким-либо способом, лошадь, а дальше меня не увидят. Сижу и обдумываю свой план и как его выполнить. Ребята ведут беседу, но я не обращаю на них внимания. Меня один момент заставил вздрогнуть. Допустим, я благополучно доберусь до Пишпека. Я должен вступить в отряд красных и активное участие принять в борьбе с повстанцами. А кто повстанцы Моё родное село. Все знакомые и друзья. Все родные – близкие и далёкие. Все братья, родные и двоюродные – тех четыре и других тоже. Я буду один против них. Ведь они больше меня знают, но почему выходит так, что мне не нравится то, что делают они. Но мне помешали думать и разбираться дальше.
По улице со стороны Пишпека, а значит и фронта, едет группа повстанцев человек 50 – 60. Ребята говорят, смотри – карабалтинцы едут (Беловодское между Карабалтами и фронтом). Этим самым привлекли и моё внимание. Меня это заинтересовало больше всего странно, но зачем бы они могли ехать. После чего я уже был не в состоянии обдумывать планы и положение. Должен был узнать, что же творится на фронте. Спрашиваем, почему едете с фронта? Неуверенно отвечают, что нас сменили. Как-то неубедительно. Ещё больше странным кажется то обстоятельство, что они едут некоторые с винтовками. Если бы они сменились, то оружие у них было бы отобрано, ведь его большой кризис. Если, допустим, что им разрешили часть забрать с собой, так почему же они едут и от окружающих прячут оружие. Все эти мелкие неувязки не ушли от нас. Это натолкнуло нас на мысль, что на фронте не всё в порядке. Сидим и обсуждаем положение вообще.
Не прошло и десяти минут. Бегут. Бегут и бегут. Видим командующего армией Галюту, командующего дунганской группой Молоду и много других. В чём дело? Руководители молча убегают, но масса говорит: «Нас разбили, спасайтесь кто, как и где может!» Пошло. Повернуло. Оказалось, и нашлась правда. А бегут, бегут кто, как и на чём пришлось. Хуже всего было бежать тем, кому не досталось на чём, значит пешком. Они, чтобы убежать с фронта, по пути сбрасывали всё с себя, вплоть до сапог. Потом бежали. Убежали ли они? Нет, не все. Снегом°босые по снегу при холоде в 10 – 15 порезали ноги и те, кому бежать было 40 вёрст, по пути гибли.
Нашли и добились себе воли и земли. Она им досталась в виде смерти на воле – в чистом поле и на снегом покрытой земле. Но кто они? Они те, кто по своей темноте пошёл за эсеровщиной. Её руководители этого не испытывали. Они удирали, но по пути не погибали. У них в руках были средства передвижения.Чего только не бросили при отступлении: оружие, обмундирование, инвентарь, фураж и т.д. Всё ненужное стало, кроме жизни. Мало же кто об этом думал, когда начиналась завариваться каша.
Что же случилось, что повстанцы дрогнули? Дрогнули очень быстро и спешно. Даже не попытались людей вывести организованным путём, чтобы они не гибли так, как гибли в паническом отступлении. Началом отступления, вернее как будто бы условным сигналом, был артобстрел со стороны красных из артиллерии. Дело в том, что в Пишпек к красным из Верного прибыло подкрепление, которое в основном состояло из артиллерии, около двух батарей. Она незаметно для повстанцев стала и удачно открыла по цепи неприятеля ураганный огонь. Внезапный арт-огонь, разрывы снарядов в цепях заставили дрогнуть людей – окопных вояк эсеровщины. Группы, по которым в первую очередь вёлся огонь, в панике стали убегать.
Глядя на них, последовали их примеру и остальные. Красные противника преследовали главным образом артиллерией. Группы противника стремились на шлях, на котором образовалась сплошная движущаяся лава. По ней было выпущено несколько снарядов, потом было дано распоряжение прекратить огонь. Это вызвано было тем, что могло погибнуть много людей почти невинных в деле восстания, а пошли благодаря своей темноте. Преследование повстанцев красными в этот день продолжалось до села Новотроицкое, где была сделана ночёвка.
Мы ушли из чайханы. От остальных ребят я удалился. От картины, происходившей на главной улице – шляху, прямо нельзя было оторваться. Крики, шум, гам: «Убегай, спасайся», и едут, и едут. Многие забирали своё барахло и ехали, а куда ехали? Спасались. Забрав скарб и детей, уезжали в другие сёла. Некоторые, оставив семей, тоже убегали, куда глаза глядят лишь бы спастись от надвигающейся угрозы. Не зная, куда себя девать, иду по улице по направлению своего дома. Общий страх и паника подействовали и на меня. Всё ж некоторое участие в борьбе с красными принимал и я. Вдруг не поймут, что я стремился к ним (красным), к тем, против кого шли все мне близкие. Обдумал и решил, что мне за себя беспокоиться не стоит. Но, то положение, что братья являлись активными участниками, наводило на некоторые мысли.
Вставал вопрос, что живы ли они вообще в данный момент, а если и останутся живыми, то что с ними может случиться завтра? Тороплюсь домой. Прихожу. Власа ещё нет. Об остальных известий никаких, кроме Антона, который уже успел приехать. Время клонилось к вечеру. Вышел на улицу, чтобы посмотреть, что же делается на шляху. Движение уменьшилось, но всё же разного рода подводы с домашним скарбом продолжают ползти. Подходит ко мне Алексей Колесников и предлагает убедиться лично, что там, т.е. на фронте делается: «Сядем на лошадей и поедем». Но думать некогда, нужно действовать. Нужно помочь Красной армии в расправе с более грозными врагами рабочего класса. Товарищи к действию, к работе. Сегодня собрание фракции (большевиков). Завтра утром встреча отряда Красной армии и содействие её работе.
Вечер брожу по улице. Народ попадается очень редко. Встречаются больше большевики. Всматриваются в нас с Василием Колесниковым, но ничего не говорят. Идём, смотрим на почте небольшая группа людей. … Зайдя на почту, видим того комиссара, который ехал с деньгами в Верный и был задержан военсоветом. Он о случившимся решил переговорить с Ташкентом. Главное в том, что у него много недоставало денег, как я уже говорил, что их израсходовал военсовет. Говорил по прямому проводу. Вдруг! Ну, говорит, поздравьте меня, назначаюсь комиссаром повстанческого района. Завтра начнём разбираться с главарями и активными участниками повстанческого движения. Сегодня спокойствие, товарищи, расходитесь по местам.
Мы с Васькой не просто пришли, а принесли оружие, которое было оставлено отступающими. Его от нас приняли, и мы удалились. Так сегодня историческая часть существования «Автономного города Беловодск» закончилась. Также закончили своё существование вожди повстанцев. Наутро. Опять воскресенье. Но оно начинает жизнь не так, как воскресенье через одно тому назад. То началось с трезвона к обедне, трезвон казался торжественным, призывающим богоугодников к действию. Потом обедня. Потом обед. Потом демонстрации и митинги, а потом… потом свержение большевиков к вечеру, активные действия наступательного характера против отряда Красной армии. А это воскресенье нисколько не похоже на то. Трезвона колоколов, зовущих людей к богослужению, не слышно. Ведь некому было служить – попы разбежались. Они тоже играли немалую роль, а чуть ли не основную, в восстании. Даже несколько раз служили молебны, просили бога, чтобы победителями вышли повстанцы. По улицам праздношатающейся публики не видно.
Долго в этот день колебался: идти или нет. Наконец решил пойти, узнать кой-чего. О братьях не беспокоился. Все с фронтовой полосы прибыли в полном здравии. Возможен их арест. Но тогда нужно арестовать всех граждан села Беловодского. Да и с других сёл тоже. Вышел на шлях. Большевики ищут тех, кто видную играл роль во время восстания. Вижу, ведут человек 7 уже арестованных, среди них и начальник бывшего конвоя, конвоировавший большевиков на смерть. Это те, которые решили, что дело обойдется благополучно, а если что и произойдёт, так пусть происходит дома. Стою я и около меня несколько ребят. Неумывакин говорит: «Вот стоит Акименко, его братья участвовали в мятеже». Кому он докладывал, по-видимому, был старшим, личность для меня новая. Говорит он: «Кто участвовал, тот пусть и отвечает, а не этот малец». Во избежание дальнейших недоразумений я смылся домой.
Часам к 12 дня вышли встречать отряд Красной Армии. Вышли с хлебом-солью главным образом бедняки. Подъезжает отряд, крестьяне стоят с поникшими взорами. Вдруг встречу не примут и на месте станут рубить. Отряд остановился. Начальник окинул вызывающим взглядом всех. Ему с его отряда докладывают, что, по-видимому, это всё участники мятежа, так как все одеты в такие же брюки, какие были и на всех убитых. «Это их, по-видимому, форма». Докладывающий попросил разрешения начать, что значило истребление всех на месте. Начальник сказал: «Минуту обождите». Это бы и свершилось, если бы вовремя не приехали представители большевиков и не разъяснили им, что их встречает беднейшая часть, которые меньше виноваты в том деле. Арестовывают главарей и зачинщиков, а также остальных активных участников восстания.
Начальник говорит: «Почему же они в повстанческой форме? - Какой форме? - удивляются большевики. - Да в этих однообразных брюках». На что им ответили, что эти брюки носят главным образом бедняки. А, вот в чём дело. Брюки эти были из киргизской шерстяной ткани, которая вырабатывалась главным образом для мешков. Но бедность и кризис заставили их носить. Носил их и я. «Ну, тогда, - говорит начальник, - поедем». Мужички, довольные, что не вышло особых недоразумений, ушли. Могло ведь случиться то, что случилось в Дунгановке-Александровке. Собрал отряд их, т.е. дунган, до сотни. И парней, и стариков, а особо вредных – так и всей семьёй. Посажены были около стенки, а потом из них ни одной души живой не осталось. Все как один были расстреляны из пулемёта «Максима». Но борьба классов с жертвами не считается. Расправа же с ними грубая, но смерть честная и не мучительная.
С приездом отряда большевики ещё энергичнее заработали. Все были вооружены. На что Семён Большенко, никогда, говорит, оружия в руки не возьму, и тот не устоял. Мотался с винтовкой за плечами. Ну, действительно, пошло: аресты, конфискация, реквизиция и т.д. и т.п. Кого не арестовали, говорят: «Наделали делов, что и теперь беды не оберёмся, надо было бы сидеть дома». К вечеру прибыл Степан Улиско. Ему, конечно, Влас угощение. Походатайствуй за меня, в партию хочу. Примерно тоже делали Михаил и Павел. Хотя Михаил и был нездоров (во время горячки и быстрой езды упал с лошадью и ушиб ногу), но за шкуру опасался не меньше других. Степан был после этого большим человеком, в его руках были жизни многих людей. С приездом отряда был создан полевой суд. Степан от местных большевиков был введен в его состав как знающий, кто, что и как действовал. Тем более ему большое доверие, как раненному повстанцами. Ну, его заключительное и было слово. Кого скажет расстрелять – значит, и расстреляют; а кого оставить, значит остаётся жить.
Так или иначе, а мои братья заделались, во имя спасения своей шкуры, большевиками. Уже были зачислены в отряды Красной армии, и им было выдано оружие. Всё это старания Степана. Исключение имел Антон (как инвалид). Не сказал бы я о них по этому поводу ничего плохого, если бы они большевиками и остались. Они же поступали в ряды большевиков исключительно в интересах защиты своей шкуры. Ведь когда всё улеглось, стало тихо и, тем более, когда начали производить мобилизацию большевиков, так они все партию покинули. Теперь она им была не нужна. Опасность миновала. Если дальше быть большевиком, так ещё заберут и на фронт погонят, а посему лучше с ней покончить – они и покончили.
Полевой суд работает. Каждую ночь по нескольку человек отправляют в командировку в… В общем, получали по заслугам. Таким путём было отправлено по вышеуказанному адресу человек 70 – 80. Кто избежал, у того конфисковалось всё имущество. Главный же руководитель и вождь, председатель военсовета Сергей Кузьмич Лимарев сумел скрыться. После оказался в Китае, куда перетянул всё своё семейство. Это (расправа с участниками восстания) первое время наводило на крестьян страх, но с течением времени жизнь начала входить в свою колею, крестьяне повели жизнь обычным путём.
Не забывали и о том, что если восстание не удалось, то это значит, что большевики сильные, имеют на своей стороне правду. Также были осведомлены через большевиков и о том, что творится по всей России, что вновь организовавшуюся советскую власть хотят задушить не только русские богатеи, но и заграничная буржуазия. Это крестьянам не было по нраву. Они за волю и за землю. После разъяснения и убеждения части населения о действительной цели большевиков многие перешли на их сторону и готовы были выступить на защиту соввласти.
      Окончание в 4-ой части на 9-ой  стр. каталога.
   http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/v_d_leonskij_vospominanija_otca_chast_4_aja_ehpilog/1-1-0-142
Категория: Мои статьи | Добавил: Борис (13.11.2011)
Просмотров: 673 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: