Главная » Статьи » Мои статьи

Воспоминания Ю.А. Кривохижина. Часть 4-ая
    Окончание, начало в 1-ой части на 9-ой стр. каталога.
     http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/vospominanija_ju_a_krivokhizhina_chast_1_aja/1-1-0-139
Всё лето 1944 года опять было посвящено проблемам выживания и подготовки к предстоящей зиме. С началом весны кончились запасы всего, что осенью дал огород. Спасали от настоящего голода лишь продукты по карточкам и те, что получали по папиному аттестату, а к его деньгам иногда добавлялись деньги, полученные за проданные пуховые платки. Те, первозданно-дремучие заросли облепихи по руслам всех рукавов Аксу, которые встретили нас в 1940 году, остались только в памяти населения – почти все они были вырублены на топливо.  
Поэтому, в средине лета Степан Яковлевич, Геннадий и я сделали шесть поездок в Яблоневое ущелье Малого хребта горного массива, склоны которого пока ещё были сплошь покрыты почти непроходимыми зарослями горного шиповника, большие плоды которого, по целебности, не намного уступают плодам облепихи. Три воза привезли Степану Яковлевичу, а три воза нам. Так что на первую половину зимы, худо-бедно, но топливом мы уже были обеспечены.
По всему периметру крыши пристройки я соорудил почти метровую (по высоте) плетнёвую надстройку, перерубил все ветки на короткие куски и ровными рядами уложил в такой «дровяной склад». Дедушка, я думаю, был бы очень доволен моей сообразительностью, как уберечь от расплодившихся в селе воров великолепное топливо. По ходу дела я собрал почти четыре ведра плодов шиповника, которые очень пригодились нам зимой, как целебный отвар, правда - без добавки сахара.
На голых степных просторах и в каменистой пойме реки Аксу, росла какая-то однолетняя кустарниковая трава, с длинными и тонкими стручками, набитыми семенами, точно похожими на льняные семена по форме, по размерам и даже слегка по вкусу. В селе эту траву (её называли – кашка) собирали, вымолачивали семена, варили из них желеобразные супы (похожие на клейстер) и такую же слизистую кашу. Всё бы было хорошо, но после употребления несколько дней подряд в пищу такого растительного продукта, у всех наступала сонливость, отёчность и были даже, говорят, летальные исходы. Глядя на других, я тоже 2-3 раза   принёс по мешку этой травы, но мама, прослышав о таких последствиях её употребления, после второго приготовления супа (или каши – уже не помню), сожгла в печке всё, что я принёс, заготовил и уже обработал.  
      Со средины лета, когда начали поспевать на огороде овощи, а в садах фрукты, голод понемногу начал отступать от нашей семьи, но след эта весна у всех нас, и в душе и во внешнем виде, оставила очень заметный, так как все мы наголодались и обносились до крайности. И только Маша у нас ходила пару дней «наряднее принцессы». Однажды, мама сшила ей из десятка бинтов (сложенных и прошитых в несколько слоёв) какое-то, уж очень «фасонистое» платье. Как же сияли её глаза, как радовалась эта маленькая глупышка такой обновке, и как же мало надо было детям войны, чтобы они, хоть не долго, хоть вот так, но были безмерно счастливы.
Урожай на огороде собрали довольно хороший, мама у киргизов обменяла нашего, подросшего за лето, бычка на два воза великолепного кизяка, так что мы сравнительно неплохо обеспечили себя на зиму топливом. Так закончилось лето 1944 года, лето, когда мне, из-за домашних дел, почти не пришлось играть со своими сверстниками. Видимо пришло время прощания с коротким, но, тем не менее, оставившим след в памяти детством. Единственному «почти мужику» (по дедушкиной классификации) в нашем доме, с 18 января 1944 года пошёл десятый год.
С 1 сентября 1944 года, как я уже писал, вновь возобновились занятия в Сталинской средней школе № 2. Самолёты, как быстро привезли сюда, так же быстро их и убрали. Только ещё несколько лет из земли выглядывали тросы и мертвяки, за которые крепились эти, бывшие когда-то боевыми, но по каким-то причинам, ставшие учебными пособиями по подготовке для фронта младшего технического состава аэродромного обеспечения. Об этом нам напоминало то, что ещё года два  после возобновления учебного процесса кое-где виднелись явные следы пребывания в школе воинской части: профессионально выполненная (скорее всего гуашью) во всю стену левого торца коридора первого этажа картина-плакат И.М. Тоидзе «Родина мать зовёт».  
В актовом зале, на стене между входной дверью и сценой - была нарисована большая картина Корецкого В.Б. «Воин Красной Армии - СПАСИ!». По длине школы пространство под окнами второго этажа (и над окнами первого) украшали еще года два-три картины-плакаты на сюжеты боевых действий Красной Армии против фашистской нечисти. Они просуществовали до капитального ремонта и побелки в светло желтой цвет всех внешних стен школы. А за сплошным рядом хозяйственных построек перед передним фасадом здания (за аллеей, идущей от ДК до улицы Колхозная), – ещё долго валялась собранная ото всюду вокруг школы огромная куча металлолома от элементов бывших самолётов и прочего технического хлама, оставшегося после пребывания здесь воинской части.
Зима 1944/45 года видимо побила все рекорды по заснеженности, долготе и морозности. Как ни старались экономно топить печку, но сразу же после нового года пришлось вновь искать по руслам протоков реки Аксу остатки некогда бушевавших здесь зарослей облепихи. Такое место нашёл недалеко от берега БЧК, в отдалённой за 3 – 4 км. от села низине. В летнее время, из-за заболоченности и бездорожья, туда подойти было нельзя, а в лютую зиму, да ещё при великой нужде – это было не расстояние и не преграда.
Вновь, как и зимой 1941/42 года, приходилось три-четыре дня в неделю ходить с топором на эту делянку, но теперь уже за 20-ью – 40-ка ветками такого спасительного топлива. В целях экономии тепла и топлива, большая комната всю зиму была плотно закрыта, а после похорон бабушки наше место обитания, вообще переместилось на лежанку, удачно сложенную ещё дедушкой по дунганскому образцу.
Несколько раз я предпринимал попытку выпросить на бойне, как это было раньше, хоть полведра крови или каких-либо остатков внутренностей, но таких как я, там всегда было несколько просящих, даже устанавливалась своего рода очередь. Чаще всего уходил оттуда ни с чем, но несколько раз какой-нибудь сердобольный работник или охранник всё-таки наливал часть ведра, бросал туда какие-то кусочки сбоя, кишок, хвосты, уши, требуху, или даже внутреннего жира и тогда мама устраивала всем нам что-то похожее на праздничный ужин. Вот в таких условиях мы дожили до наступления тепла.
Такие трудности многократно усилились прибывшими спецпереселенцами. После того, как в селе участились крупные бытовые кражи, их, особенно чеченцев, возненавидели почти все – от мала и до велика. Слухи о том, что они вытворяли на Кавказе, муссировались среди населения на все лады, особенно в семьях погибших и искалеченных. Спецпереселенцы на виду были тише воды и ниже травы, а в своих помыслах как были, так и остались лютыми врагами всех русских и киргизов, забывая обо всех законах общежития и обо всём том, что вызывало такое отношение к ним.
Мама продала несколько связанных пуховых платков, папино ружьё и его костюм, а на вырученные деньги мы, наконец-то, весной 1945 года купили корову-первотёлку, у которой вскоре родился хорошенький бычок. Молока, пока она раздаивалась, было мало, но надежды подавались неплохие, чему мы все были очень рады. Правда, на ночь корову привязывали цепью за рога к добротному косяку входной двери пристройки, а бычка прятали в пристройку, с ежедневным проветриванием комнат и мойкой полов пристройки – что так же входило в круг моих обязанностей.
Однако, ожидание того, что вот-вот диктор Всесоюзного радио Юрий Левитан известит всё население страны о победоносном завершении Великой Отечественной войны, создавало своеобразную атмосферу предпраздничного ожидания. С какой мрачностью, подавленностью и даже слезами все слушали  сводки Совинформбюро в 1941 и 1942 годах, с неменьшей противоположностью в настроениях и выражениях на лицах слушали Юрия Левитана о праздничных салютах в столице нашей Родины – Москве в честь очередной славной победы наших войск. Даже уроки в нашей школе начинались с краткой информации о том, что накануне сказал прославленный и всемирно известный диктор страны.
    И этот день наступил. Раннее утро 9 мая 1945 года было на редкость тёплое и ясное, а ледники на трёхглавой, почти пятитысячной, вершине горы Жаман-Ичке в лучах восходящего солнца сверкали чудо-блеском отполированного серебра. Мы только что позавтракали, и я собирался бежать в свою школу на бригадном дворе колхоза «Красная деревня». Мама с Машей (ей через месяц исполнялось пять лет, и она была самой первой и самой главной помощницей мамы по всем женским делам в нашем доме) затевали капитальную приборку во дворе и огороде.
Я никогда не забуду, как бабушка Шапарева и её две невестки, со словами ПОБЕДА, ПОБЕДА, ПОБЕДА – прибежали к нам во двор и стали обнимать всех нас. У них в доме, ещё от пребывания семьи капитана Кривоногова осталась радиоточка, поэтому они раньше нас всех узнали о долгожданном событии. Обнимались, рыдали и смеялись. Я с таким же криком побежал в школу, где директор Даниил Парамонович уже объявил о том, что сегодня и завтра в школе занятий не будет, и что мы сейчас всей школой пройдёмся с флагами и портретами вождей по всей улице Фрунзе (от «Дорстроя», до РВК), затем через стадион, мимо ДК и обратно в школу.
Вот так для всех в нашем селе начался отсчёт долгожданного мирного, хоть и счастливого, но не менее трудного послевоенного времени. Объём работ по восстановлению народного хозяйства был колоссальным, причём его надо было осуществить в предельно сжатые сроки – так решил ЦК Партии и Правительство СССР. К концу лета в село потоками стали возвращаться демобилизованные воины Красной Армии. Советской Армией она официально стала называться только лишь с февраля 1946 года. Никакому народу в мире не пожелаю испытать хоть малую частичку того, что пришлось испытать советскому народу на фронтах, в подполье, в партизанских отрядах и в тылу после того вынужденного введения в стране Военного Положения и объявленной военной мобилизации.
 
                        
 Послевоенные годы.
 
     Лето 1945 года прошло в каком-то бушующем круговороте. Все фронтовики ходили с орденами и медалями, как правило, в военной форме, но без погон. Кстати, предельно плохо, что такая, очень хорошая и древняя традиция после смерти И. В. Сталина постепенно, и как-то настойчиво прекратила своё существование. Не потому ли сейчас так открыто и безнаказанно идёт бойкая торговля боевыми орденами, за которые заплачено кровью и смертью наших дедов, отцов и близких. Это вроде бы мелкий штрих, но и в нём я вижу настойчивую попытку сегодняшних врагов окончательно принизить всемирную значимость ИМЕННО НАШЕЙ ПОБЕДЫ над фашизмом – того, величайшего в истории человечества, события.
Водка, самогонка, пиво лились рекой: встречи, горячие объятия, хмельные и нескончаемые разговоры о том, где и как воевали, как и куда были ранены. Мы, подросшие к тому времени дети войны, старались запомнить наименования фронтов и услышанные эпизоды боевых действий. Потом повторяли их в своём ребячьем кругу, характеризуя всегда только с хорошей стороны тех или иных, пришедших с фронта, победителей.
Село постепенно переходило на мирные рельсы. Чуть ли не в каждой столовой или буфете появилось бочковое пиво местного пивзавода; то там, то здесь стучали топоры и звенели пилы, это ремонтировались обветшавшие за годы войны дома и дворы. Наверное, тогда я увидел и вполне осознанно познакомился с технологией изготовления саманного кирпича, который почти через полтора-два года пришлось делать и мне. Вдовы продолжали ждать чуда, иногда оно реально случалось; но иногда приходили и извещения о гибели. И тогда было жутко осознавать, что в некоторых регионах страны война всё ещё продолжалась.
     Недобитые фашистские нелюди, в составе оставшихся ещё со времён войны вооруженных бандформирований, лесных братьев и бендеровцев, зверствовали почти до 1954 года на территориях Западной Украины и Прибалтики. Но, тем не менее, в жизнь входило совсем новое временное измерение – «это было уже после войны». Таким образом, начиная с мая 1945 года и по настоящее время, вся история Советского государства уложилась, как бы в пять исторических градаций: «Во время Гражданской войны», «В годы первых пятилеток, или – до войны», «В годы войны», «После войны» и «После развала СССР».
Хорошие мамины знакомые с киргизской улицы, переехав в киргизское село под Карловкой (о них я уже писал выше) разрешили маме один год попользоваться их земельным участком за селом, между островной частью Беловодского и БЧК. Участок был большой, около 30 соток, но мама договорилась с кем-то и за не очень большой пуховый платок, его вспахали и заборонили. А прокопали арыки, провели планировку и засеяли только кукурузой – уже мы с мамой. Маша в это время была у бабушки Шапаревой, которая её очень любила и баловала. Дальнейший уход за этим огромным огородом полностью лёг на мои плечи: полив, прополка, полив, опять прополка и опять полив – и так всё лето. Благо – воды в головном арыке было много и всегда, поэтому её не очень большое ответвление на период полива, было незаметно.
Это было моё первое в жизни (от начала и до конца) самостоятельное дело. Видимо, до этого киргизы не очень утруждали себя заботами об урожае на данном участке, поэтому, фактически, это была целинная земля, которая, получив вот такую заботу и уход, за что к осени отблагодарила огромным урожаем. Мама, я, Геннадий и Зоя за одно сентябрьское воскресенье обломали все початки кукурузы, срезали шляпки подсолнухов и собрали два мешка стручков фасоли. Боясь, что до утра куча урожая не доживёт, мама упросила Степана Яковлевича (нашу палочку-выручалочку) уже сегодня перевезти весь урожай к нам во двор. Понадобилось три рейса на большой телеге, чтобы к средине начавшейся ночи закончить этот огородный марафон.
Следующих три дня я в школу не ходил – мы с мамой без отдыха рубили и валили в кучу оставшиеся стебли кукурузы и подсолнухов, реально опасаясь того, что эту работу обязательно кто-то сделает за нас, но, конечно же, не для нас – естественно. Таких примеров в то время было немало, но на этот раз всё обошлось: и с уборкой абсолютно всех стеблей, и с сохранением всего, того, чем завалили двор. Перевозить стебли (каждый вечер по возу) опять помог нам Степан Яковлевич
Ободранными початками кукурузы с того огорода и огорода у дома, завалили на досушивание весь чердак крыши, а моя загородка над пристройкой приняла весь урожай подсолнухов и фасоли. Но тут у меня вышла серьёзная промашка – крыша пристройки стала настоящей скатертью-самобранкой для... воробьёв. Они стаями вились над пристройкой, и нам (уже при активном участии Маши, конечно) пришлось, даже не дожидаясь, когда окончательно высохнут шляпки подсолнухов и семечки в них, срочно начать выколачивать их из тех самых шляпок. Остальное же, пригодное как топливо для печи, собрали в очень большую и плотную кучу в глубине двора.
Ещё никогда этот дом не был так завален мешками картошки, отборной кукурузы и прочими дарами Природы, даже две бочки солений стояло в коридоре. На этот раз мы неплохо подготовились к встрече первой послевоенной зимы, хоть все и вымотались до окончательного предела. Мама была довольная ещё и тем, что все работы по сбору богатого урожая удалось сделать до наступления, на редкость затяжных в этом году, осенних дождей, слякоти и холодной сырости. Вот в таких, самых будничных крестьянских заботах пролетели сентябрь и октябрь 1945 года. У некоторых моих товарищей и подружек (по школе и улице) уже вернулись с фронта их отцы или родные и вот, наконец-то, очередь дошла и до нас – рано утром 2 ноября меня и Машу разбудил очень радостный крик мамы: «Папа вернулся! Вставайте все! Папа вернулся!»
Так и в наш дом пришло долгожданное мирное время. Взрослые понимали, что первые несколько лет оно будет очень трудным во всех отношениях, а нам, чьё детство было предельно исковеркано войной, казалось, что лихие невзгоды и трудности остались позади, а впереди только радостная и счастливая жизнь, во всём, и полной мерой. Пролетели шумные традиционные встречи со всеми нашими родственниками, и сразу же после ноябрьского праздника отец устроился на работу в бухгалтерию свеклопункта, возобновившего свою работу на старом месте за станцией – между нефтебазой и построенным, уже во время войны, кирпичным заводом.
Почему выбор пал на довольно удалённый от дома объект – теперь уже не узнать, но думаю, что после маминых рассказов о том, как мы жили все эти годы, отец сделал однозначный вывод – самой главной проблемой всего военного времени для нас всегда была проблема топлива и только лишь потом – проблемы питания. Работники станции, кирпичного завода, комбината «Керамик» и, конечно же, сахарного завода – хоть понемногу, но довольно-таки стабильно снабжались каменным углём, а это имело решающее значение в борьбе с зимними холодами. Вскоре и нам привезли около двух тонн такого чудо-топлива, и я впервые увидел, как наша плита от трёх совков угля постепенно стала вишнёво-красной.
Руководство, увидев в деле отца, предложило ему занять пост бухгалтера-плановика в отделе рабочего снабжения сахарного завода, а через полтора года (или чуть больше), он стал начальником планового отдела в этой бухгалтерии. В средине весны 1946 года родители приняли окончательное решение о продаже дома и переезда на жительство в район железнодорожной станции. 1 и 2 мая 1946 года мы полностью перевезли всё самое необходимое на временно снятую квартиру (до покупки своего дома) в этом районе.
Или цены на дома к лету 1946 года заметно повысились, или в районе станции дома были дороже, чем в центре, или после войны резко проявилась инфляция рубля, а, скорее всего, эти причины сработали одновременно, и поэтому сразу же купить домик с усадьбой родителям не удалось, а 27 августа 1946 года в нашей семье родился мой брат Толя. Незадолго до этого родители купили землянку на берегу многоводного центрального арыка, идущего от гор, до БЧК, точнее до Крепостного пруда.
Отец где-то купил большой воз различных веток, несколько десятков жердей и мы осенью сплели временную пристройку к землянке. В конце сентября у нас появилась хорошая корова, затем поросёнок и десяток кур, с невероятно горластым петухом, а весной к нашему хозяйству добавились пара десятков инкубаторских цыплят. Тех самых, которым очень пришлись по вкусу травинки по ту сторону металлических полос с круглыми отверстиями. К этому времени я уже перезнакомился со многими своими сверстниками, живущими в районе нашей улицы и даже станции.
     Как и весной 1943 года, с начала марта 1947 года меня начали мучить огромные, по всему телу, и по нескольку штук сразу, фурункулы, причём под коленями и под руками, а в мае вновь возобновились более жестокие, чем в 1943 году, приступы малярии. По этой причине с конца третьей четверти и всю четвёртую четверть я в школу не ходил, а в сентябре 1947 года я вновь пошёл в пятый класс. Неустроенность быта, перебои с питанием, хроническая нехватка средств, рвущая сердце и сознание болезнь Маши, малый ребёнок – создали в семье такую гнетущую обстановку, про которую в народе говорят – хоть на стенку лезь.
Поздней осенью 1948 году мы переехали в довольно приличный дом на улице Ново-Ленинской. Правда, полы в комнатах и в просторной входной пристройке были земляными, как и во многих домах села в те послевоенные годы. Все строительные лесоматериалы (в подавляющем большинстве), как в те времена, так и сейчас, в Киргизию завозятся или из Казахстана, или из России. Во дворе был просторный хлев, огромный сарай с курятником и погребом, сад и около восьми соток огорода. В этом доме мы прожили до весны 1953 года.
 Жизнь на Ново-Ленинской стала входить в нормальную колею: обустроили двор; отремонтировали сарай; обгородили штакетниковым забором двор, а сад и огород – полоской горного шиповника; по совету старика-соседа, деда моего одноклассника Штондина, заменили в саду пару старых яблонь; через два года полы в комнатах дома заменили на деревянные. За селом у нас было два огорода, общей площадью около 35 соток, уход за которыми полностью стал моим делом. Весной 1948 года я купил в книжном магазине книгу «Юный техник», с которой началось моё увлечение: вначале просто работать плотническим и слесарным инструментом, а затем совершенно конкретным делом – радиолюбительством, переросшим уже через девять лет в профессиональную деятельность.
Первый свой детекторный радиоприёмник (такому классу радиоприёмников не нужны дополнительные источники питания), я попытался сделать в конце летних каникул 1948 года, но, видимо, из-за того, что для детекторной пары не удалось выплавить качественный кристаллик сернистого свинца – моя попытка не увенчалась успехом. По совету старшего по возрасту и более опытного в таких делах соседа (дома у него уже работал самодельный трёхламповый, прямого усиления радиоприемник), я оставил эту затею, упросил отца купить мне соответствующие батареи и приступил к изготовлению своего, самого первого однолампового радиоприёмника. Несмотря на страшно плохие детали – на этот раз всё получилось так, как надо.
Всё лето после 7, 8 и 9 классов я работал в райзаготконторе: делали ящики для транспортировки яблок и оборудовали большие товарные вагоны для перевозки овощей и фруктов на дальние расстояния. Иногда нашу бригаду бросали на перевозку продукции из садов и огородов или на её погрузку в вагоны. На эти деньги покупалось всё, что было нужно для школы, и даже велосипед, так как расстояние о ворот до подъезда школы было 3680 метров.
В это время я запоем перечитал все сочинения (естественно, что было в нашей районной и школьной библиотеке) Жюль Верна, А. Беляева, Казанцева, все книги о трёх мушкетёрах. А с книг Анны Антоновской (шеститомник «Диди Моурави») и Шолохова (Тихий Дон) родилось предпочтение к историческому жанру в литературе. Посещение радиоклуба в городе Фрунзе, чтение очень полезного для начинающих журнала «Радио» и приобретение необходимых знаний и навыков радиоконструирования, окончательно закрепили желание посвятить свою жизнь радиолюбительству и делу радиосвязи. Так был сделан окончательный выбор моей будущей профессии. После окончания школы я уехал учиться в Прокопьевск.    
         Кривохижин Ю. А.  Одесса, 01.09.2007 – 10.07.2008 гг.
 

Категория: Мои статьи | Добавил: Борис (13.11.2011)
Просмотров: 417 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: