Главная » Статьи » Мои статьи

Воспоминания Ю.А. Кривохижина. Часть 2-ая.
                 Продолжение, начало в 1-ой части на 9-ой стр. каталога.
Коротая долгие зимние вечера, мы всей семьёй (я, папа, бабушка и даже полугодовая Маша) с удовольствием слушали, как мама почти наизусть читала нам многие стихи С. Я. Маршака, Корнея Чуковского и пела те песни, которые разучивала с детишками детского сада в Можаровке. Мама до последних своих дней обладала прекрасной памятью и знала очень много детских стихов и песен того периода, когда училась и работала воспитателем в детском саде. Благодаря этому, я с раннего детства знал наизусть почти всю её подборку, а некоторые отрывки из этих песен и стихов даже помню и сейчас.
Часто она или папа читали мне и бабушке сказки из нескольких книжек, видимо привезённых ещё из Можаровки или из тех, что уже купили для нас с Машей здесь, в Киргизии. Это были очень красочно оформленные (максимально по тем временам) детские книжки русских народных сказок и большой сборник сказок А.С. Пушкина. Таким методом она развивала память у Маши, у моих братья, а за нами - и наших детей. Не только память, но и любовь к песням, поэзии, а через них и к своей Советской Родине.
Я ещё с можаровского детства помню слова стихотворения «Детство», ставшего фирменной колыбельной песней для всех детей нашей семьи, а потом и наших детей. Мелодия напева, чистый и ровный мамин голос, теплота её общения с укладываемыми спать детьми – действовали неотразимо на детей и внуков. Не дослушав до конца это песенное воспоминание мамы (а для наших детей – бабушки) о её деревне, мы засыпали здоровым крепким сном. Только я довольно серьёзно понимал, что это поётся именно о Можаровке. В интернете я нашёл фамилию автора и само стихотворение, написанное в 1865 году русским поэтом-крестьянином Иваном Захаровичем Суриковым.
                      ДЕТСТВО
Вот  моя деревня, вот мой дом родной.
Вот качусь я в санках по горе крутой.
Вот свернули санки, и я на бок – хлоп!
Кубарем качусь под гору в сугроб.
          И друзья мальчишки, стоя надо мной,
          Весло хохочут над моей бедой.
          Всё лицо и руки залепил мне снег.
          Мне в сугробе горе, а ребятам смех.
Но меж тем уж село солнышко давно.
Поднялася вьюга, на небе темно.
Весь ты перезябнешь, руки не согнёшь
И домой тихонько, нехотя бредёшь.
          Ветхую шубёнку скинешь с плеч долой,
          Заберёшься на печь к бабушке седой
          И сидишь ни слова, тихо всё кругом,
          Только слышишь, воет вьюга за окном.
В уголке, согнувшись, лапти дед плетёт.
Матушка за прялкой, молча, лён прядёт.
Избу освещает огонёк светца.
Зимний вечер длится, длится без конца.
          И начну у бабки сказки я просить.
          И начнёт мне бабка сказку говорить,
          Как Иван-царевич птицу-жар поймал,
          Как ему невесту серый волк достал.
Слушаю я сказку, сердце так и мрёт.
А в трубе сердито ветер злой поёт.
Я прижмусь к старушке, тихо речь журчит.
И глаза мне крепко сладкий сон смежит.
          А во сне мне снятся чудные края,
          И Иван-царевич – это будто я.
          Вот передо мною чудный сад цветёт,
          В том саду большое дерево растёт.
Золотая клетка на сучке висит.
В этой клетке птица, точно жар горит,
Прыгает в той клетке, весело поёт,
Ярким чудным светом сад весь обдаёт.
          Вот я к ней подкрался и за клетку – хвать!
          И хотел из сада с птицею бежать.
          Но не тут-то было! Поднялся шум-звон,
          Набежала стража в сад со всех сторон.
Руки мне скрутили и ведут меня….
И, дрожа от страха, просыпаюсь я.
 
Вот так, без каких-либо заметных для меня событий в нашей семье и окружаемом пространстве, прошла зима 1940/41 года. Отец, продолжая работу в должности бухгалтера колхоза, по ходу дела, как говорят сейчас, занялся повышением квалификации счётных работников в бухгалтерии и в бригадах, передавая им свой опыт работы в Можаровке. Это сразу заметило районное начальство и отцу поступило вполне серьёзное предложение - стать своего рода нештатным инструктором на таких же курсах, какие он когда-то окончил в Ново-Орске.
Мама, как я уже писал выше, с началом весны 1941 г. стала работать воспитателем в колхозных детских яслях, я очень скучал по дедушке и только работы на выделенном нам участке земли рядом с огромным Дунганским прудом (около 5-ти километров от дома) разнообразили мою, теперь уже 6-летнюю жизнь. Папа на огород без сети не ходил, рыбы в пруду было очень много, поэтому мы часто лакомились такими дарами природы.
 Однако папа всё чаще и чаще с тревогой читал газету «Правда», что-то серьёзно разъяснял маме и бабушке о положении дел в мире и стране. Что тогда творилось в мире, мне было абсолютно непонятно, а вот что творилось между селом Александовка и Дунганским прудом – я воспринимал с большим интересом и удовольствием. Там уже кипела работа по строительству Большого Чуйского Канала (БЧК): цепи землекопов, кайловщиков и кетменщиков вгрызались в землю; по дощатым дорожкам сновали рабочие с гружёнными землёй тачками; им помогала пара допотопных экскаваторов. Работа двух-трёх тысяч строителей кипела с раннего утра и до самого вечера. Канал должен был оросить только в Киргизии почти 80 тыс. гектаров земли. Каждый вечер в «кинозале» под открытым небом рабочим показывали интересные кинофильмы. Возвращаясь с огорода, мы с отцом несколько раз смотрели там кинофильмы.
Мы все ещё жили мирной жизнью, и казалось, что никто, и ничто не помешает развиваться на одной шестой суши земного шара великой эпохе строительства первого в мире социалистического государства. Но это, к сожалению, только казалось: или таким как я несмышлёнышам, или живущим только однодневными заботами и лишь собственными интересами. Вся Европа и северная часть Африки уже были охвачены пожарищами Второй мировой войны. Осталась очередь за нами и Англией. С 10.06.1941 года дивизии Вермахта начались сосредотачиваться вдоль западных границ Советского Союза...
     А мы как слепцы продолжали верить в нерушимость Договора с Германией о взаимном ненападении и в то, что Красная Армия сильна как никогда, что она своей земли не отдаст ни пяди, и что будет воевать только на чужой территории и только малой кровью. Порукой тому – служит разгром японцев у озера Хасан и у реки Халхин-Гол, а также героическое участие наших танковых и авиационных соединений в Испании в составе Интербригад.
К огромному сожалению, боевые действия Великой Отечественной войны стали происходить на чужой территории только с 17 июля 1944 года, оставив за спиной в руинах и братских могилах почти всю европейскую часть СССР. В одной из них, в посёлке Хитромцы Тульской области, лежит мой старший дядя – Кожевников Михаил Викторович, а останки Светова Ивана Фомича, защищавшего подступы к Москве в полосе действия Панфиловской дивизии, односельчане даже собрать не смогли. Фашистская крупнокалиберная мина сработала ювелирно точно, оставив на месте, где был его пулемётный расчёт, лишь глубокую воронку и сапог с чьей-то оторванной ногой.
Видимо по просьбе отца, председатель колхоза дал указание клубному киномеханику (он же: ответственный за колхозный радиоузел и за всю радиосеть села) установить в комнате правления бригады и в нашей квартире радиоточки – конусообразные тарелки электромагнитного громкоговорителя. Качество звука (по современным оценкам) было очень низкое, но разобрать, что там говорилось или о чём так бравурно пелось, было можно. Вот из этой чудо-тарелки воскресным утром 22 июня 1941 года, мы и услышали о начале Великой Отечественной войны.
В понедельник в правление колхоза пришли районные газеты и газета Советская Киргизия, где уже был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о всеобщей воинской мобилизации военнообязанных в возрасте от 1905 года по 1918 год включительно. Папа получил повестку – прибыть утром 30 июня 1941 года на сборный пункт Беловодского РВК, организованный на территории воинской части, которая всегда располагалась на углу улиц Ленинская и Сталинская (ныне улица Ломоносова).
За предшествующие 5-6 дней он передал все бухгалтерские дела колхоза своему старенькому, но толковому помощнику и утром 30 июня папа, мама, я, Маша, сестра Люба и заметно поникший дедушка, уже были на сборном пункте. Пока не началось формирование команд, мы все успели сфотографироваться у тут же, работающего сноровисто и бесплатно, фотографа от РВК. Через несколько часов все формальности по регистрации призывников и формированию первичных команд были закончены, и комиссар РВК дал полчаса на прощание с родными.
    Что происходило дальше – запомнился на всю жизнь, как будто сейчас это происходило. Невообразимая смесь всех звуков: истошный детский плач, рыдания женщин и мужчин. Тут же: песни, пляски и обещания вернуться домой живыми и с победой. Пили на посошок из стаканов, кружек, пиал... Мама, не отпуская Машу с рук, стояла молча и как неживая: видимо, все слёзы были выплаканы ещё там, в Александровке, когда из репродуктора услышала сообщение о начале войны. Только женщины могут в таком жутком и нечеловеческом крике выразить отчаяние своей души и сознания, получив страшную весть.
Таких душераздирающих криков и причитаний я наслышался сверх всякой меры за годы войны. А вообще-то, разве можно измерить какой-то мерой человеческое горе?  Горе – потому и есть горе, что оно всегда и для всех – безмерное и самое трагичное. Всегда и для всех. Больше всего я запомнил дедушку. Он не отпускал руку папы, гладил, гладил и гладил его голову и щёки... Нет, он не плакал – просто чуть-чуть тряслась его борода, и обвисли его всегда прямые плечи. Смотрел и смотрел, прижимался к отцу, и снова гладил, гладил, не отрываясь от плеча отца.
Видимо уже тогда, в конце июня 1941 года, задолго до своей нелепой и трагической кончины, он всем своим существом чувствовал, что это и есть те последние секунды, когда он видит своего, самого любимого сына, своего и бабушки Марины «последыша». Ведь им уже было по 56 лет, когда родился папа и когда после этого они прожили в полном ладу и согласии всю свою оставшуюся жизнь только с его, моего отца и мамы, семьёй.
После проводов отца, мама со мной и Машей вернулись в Александровку. Конечно, продолжать там жить мы не собирались, это очень прекрасно понимал наш председатель колхоза, он только уговорил маму доработать в детском садике до средины осени, когда закончится уборка урожая на полях и в огородах, и когда в колхозе начнётся выплата по трудодням. Мама тут же согласилась. Осенью нам помогли полностью убрать урожай на огороде и перевезти в уже пустующее помещение на бригадном дворе, мама договорилась получить рисом всю оплату за папины и свои трудодни – получилось где-то шесть полных мешков.
За мешками была поездка в Шавыр (так называлось дунганское село основных колхозных рисоводов). Эта поездка запомнилась маме на всю жизнь - не только по своей запредельной трудности, но и по полученному в этой поездке острому ревматизму ног. От Шавыра (это километров 25-30 ниже Александровки), пришлось везти почти полную телегу мешков риса по плохой дороге и через несчётное число бродов. Застревали колёса, приходилось несколько раз по колено в ледяной воде разгружать повозку и перетаскивать мешки на противоположную сторону брода, там вновь нагружать и ехать мокрыми и закоченевшими до такого же глубокого брода, там начинать всё сначала, и так несколько раз.
Случилось так, что в начале ноября надо было съездить в Беловодское на колёсном тракторе с прицепом: или за каким-то грузом для колхоза, или просто возвращать трактор в МТС (скорее всего именно это). В конторе колхоза нам выдали проездные документы на право перевозки трактором своих домашних вещей и сельскохозяйственных продуктов (время было военное и любые вольности на дорогах пресекались мгновенно и жестоко), поэтому такие документы были необходимы. Председатель и тут помог маме погрузить в прицеп всё наше нехитрое добро: домашние вещи, мешки с рисом и огородным урожаем, остатки кукурузных кочанов для топки, половину мешка муки, какой-то бидон, литров на двадцать, с подсолнечным маслом.
Прицеп был нагружен до самого верха, а в уголку, закутавшись в одеяла, приютились все мы. Попрощавшись со стареньким председателем и со всеми, уже хорошо знакомыми на колхозном дворе, где-то в полдень мы благополучно доехали до шлагбаума на въезде в наше село, и через пять километров, наконец-то, заехали во двор нашего дома. Так закончилось наше короткое, но довольно памятное (и в хорошем и в плохом отношении) пребывание в роли временных (по найму) колхозников в дунгановском селе Александровка. Начался заключительный, можно считать, самый трудный этап в жизни семьи и моего детства. Надвигалась зима, а кроме дома и того, что привезли в прицепе, у нас ничего не было.

Годы войны – заключительные годы моего детства.
     
Вот мы и снова в селе Сталинское (Беловодское), но это было далеко уже не то русско-украинское село, которое нас приютило и обогрело в 1940 году. Время и окружающая всех нас действительность за остаток прошедшего лета и заканчивающейся осени – уже успели разделиться на два, исключающих друг друга понятия: «это было до войны» и «уже после начала войны». Все люди как-то притихли и посуровели, часто стали встречаться совершенно незнакомые дети, старики и женщины – это были беженцы из Молдавии и Украины, успевшие эвакуироваться с территорий, уже попавших под оккупацию фашистской Германией.
Они очень заметно выделялись на фоне коренных жителей нашего села: молчаливые, вздрагивающие при любом резком звуке, с какой-то раздирающей у всех душу и молящей тоской в глазах. Даже их дети вели себя совсем иначе, чем мы – беловодская ребятня. Они мало смеялись, не играли с нами в военные игры, а если играли, то только за наших и всегда с недетской, а с какой-то особой жестокостью и явной, по-взрослому, мстительностью к «противнику».
 На улице то и дело встречались военные с голубыми петлицами – это в
Сталинской средней школе № 2 теперь находилась со всей материальной базой учебная воинская часть, готовившая специалистов аэродромного обслуживания. На бывших спортивных площадках школы (площадка для прыжков в длину и высоту, два волейбольных поля, баскетбольное поле, футбольное поле с беговой дорожкой по периметру, плюс хорошая площадка для стандартного набора спортивных снарядов: шест, канат, лестница и так далее, плюс гордость школы – врытый в землю и оборудованный всем, чем надо, хороший стрелковый тир) разместилась авиационная техника.
На всей этой площади, почти крылом к крылу разместилось (в общей сумме) больше десятка уже непригодных для боевых полётов, но ещё вполне пригодных для учебных целей истребителей и штурмовиков. Был даже один какой-то и чей-то двухмоторный (толи бомбардировщик, толи какой-то транспортник) был даже один немецкий истребитель с обгоревшей свастикой на крыльях и хвостовом оперении. Почти напротив примкнувшей к улице Фрунзе улицы Ленина (где-то, в начале 70-х годов здесь построили большую остановку различных рейсовых автобусов), в большом здании, с броскими архитектурными надстройками и пристройками к его фасаду, в мирное предвоенное время довольно успешно функционировал ресторан. Теперь здесь разместилась большая пошивочная и сапожная мастерская местного промкомбината, работающая круглосуточно для нужд фронта.
В конце лета 1943 года началась капитальная реконструкция районного Дома культуры. Нужно было: за счёт аппаратного отсека расширить кинозал; сделать покатым в сторону сцены пол; соорудить для аппаратной просторную пристройку к торцу здания ДК (мы её сразу же назвали «голубятней») и смонтировать в ней новую проекционную аппаратуру; под этой пристройкой, соорудили и оборудовали довольно просторный отсек для генератора автономного питания аппаратной и кинозала. Пошивочная мастерская переехала в специально построенное для неё здание, а в бывший «ресторан» временно (до лета 1944 г.) перевели кинозал ДК и районную библиотеку, которую с большим трудом разместили там, где когда-то была кухня ресторана. Но это было потом, в 1943-м и немного позже.
Что ещё изменилось в облике села? На станцию круглосуточно прибывали товарные составы с каким-то промышленным оборудованием, которое выгружали на территории свеклопункта. Сразу же за ним, левее нефтебазы и в сторону гор, во всю мощь  развернулись работы по строительству очень большого кирпичного завода и карьеров для добычи, как оказалось, первосортной глины для кирпичей. Правее и на значительном расстоянии за посёлком завода «Керамик» полным ходом развернулась планировка огромной территории под будущий сахарный завод. Это его технологическое оборудование, привезённое к нам откуда-то с Украины, ждало своей очереди на перевозку по уже строящейся железнодорожной ветке от станции к будущему заводу. Первую тонну его сахара страна получила к концу осени 1944 года.
Прекратились работы на строительстве канала БЧК, но зато они усилились на всех участках строительства автотрассы в сторону городов Ош, Фрунзе, Алма-Ата. Пивзавод почти полностью перешёл на выпуск спирта и ещё чего-то для нужд фронта. Перед въездом на территорию МТС был построен контрольно-пропускной пункт, а его территория по всему периметру стала строго охраняться. Некоторые цеха, бывшие когда-то чуть ли не проходным двором, стали работать в секретном и круглосуточном режиме. Вот те основные перемены, которые произошли в мирном украинско-русском селе Сталинское за короткий срок после 22 июня 1941 года.
     Где-то в сентябре 1941 года мы получили первое долгожданное письмо с фотокарточкой от отца, в котором он пишет, что он в учебном подразделении и далеко от фронта и что второе письмо он напишет уже с какого-то нового места назначения. Этим местом был окружной госпиталь № 301 в Хабаровске, куда он, как бывший бухгалтер, попал в отдел хозяйственного обеспечения на должность завсклада. Отец рассказывал: за окном полуторакилометровой ширины Амур, а в госпитале больные едят селёдку из бочек Каспийского или может быть Аральского улова и посола. Уговорил начальство создать команду из выздоравливающих и добыть несколько сетей. В свободное от службы время с этой командой занялся ловлей рыбы для кухни госпиталя.
После первых же выездов в затоны Амура, госпиталь прочно перешёл на вот такой «подножный корм», а отцу за ценную инициативу и деловую хватку, присвоили звание младшего сержанта и повысили в занимаемой должности. Вторую фотокарточку, датированную 19.03.42 годом, с сержантскими знаками отличия в петлицах и в добротной гимнастёрке, отец прислал в последнем письме из Хабаровска, где прослужил до ноября 1942 года. Следующее письмо уже было с действующего фронта.
 Из истории Великой Отечественной войны известно, что после победоносной зимней кампании 1941/42 года образовалась извилистая линия фронта с большими выступами, как в сторону расположения советских войск, так и в сторону фашистских. Наибольшее значение придавалось району Харькова – чрезвычайно важному стратегическому узлу обороны противника на Юго-Западном направлении. Вот сюда, в это пекло войны, из Хабаровска папа и попал в ноябре 1942 года.
 А с февраля 1943 года и почти до конца войны он уже участвовал в активных боевых действиях 38 армии 4-го Украинского фронта (бывший Центральный, затем Степной и 1-ый Украинский); в составе 70-ой гвардейской (бывшей 138-й), Глуховской, дважды ордена Ленина, дважды Краснознамённой, орденов Богдана Хмельницкого, Суворова и Кутузова стрелковой дивизии; 205 стрелкового полка, имеющем на знамени семь боевых наград. В июне 1944 года папа стал членом ВКП(б).   
Ещё одна фронтовая фотография была уже в 1944 году (дата – 22.05.44 г.). Здесь он уже гвардии старшина с двумя боевыми орденами и медалью, и со своими фронтовыми друзьями. Прибыв на фронт, папа почти сразу и до конца войны стал занимать офицерскую должность, поэтому, где-то с февраля-марта 1943 года мама начала получать в отделе снабжения Сталинского РВК всё, что было положено по его денежному и вещевому аттестату.       
Одной из  очень серьёзных проблем, с которыми пришлось столкнуться сразу же после возвращения в наше село, была проблема топлива. Дедушка был занят огородом и всякими поделками по дому: расширил кладовку, переложил печь по дунгановскому образцу, вместо традиционной русской печи. Теперь в доме была только обычная плита с духовкой и очень просторной лежанкой. По  высоте она была немного выше плиты, а дымоход от плиты очень хитро змеился несколькими  коленами под лежанкой, и только затем соединялся с трубой.
 Видимо дедушка при каждой поездке к нам в Александрову зря время не терял, и всякий раз увозил отсюда очередную полезную информацию: и по устройству вот такой печки, на которой ему с бабушкой было очень хорошо зимой согревать свои старые косточки; и по способам длительного хранения новых для него овощей и фруктов; и как лучше всего защитить деревья в саду от лютых ушастых злодеев, которые почему-то облепиху в русле реки Аксу не обгрызают, а на сады зимой делают опустошительные набеги.
Мама этот парадокс объясняла так: «Белая колючка (облепиха!), это и есть та самая Волчья Ягода, про которую даже все зайцы знают. Поэтому её оранжевые ягоды, даже одну, никогда на вкус не пробуй – умрёшь сразу же!»          Дедушка в какой-то степени соглашался с этим, но лукаво улыбался, слушая вот такое объяснение мамы, и тут же излагал нам свою версию. По его очень твёрдому убеждению, зайцы не такие уж дураки, чтобы зимой начисто обгладывать облепиху и тем самым уничтожать прекрасную защиту того места, где живут. А красивые ягодки они не едят лишь только потому, что они не куры, для которых съесть червяка или склюнуть провонявшуюся зернинку в навозной куче – всё едино. А всё потому, делал окончательный вывод дедушка, что лишь в одной голове самого глупого зайца мозгов больше, чем у всех кур в самом большом курятнике, причём – вместе взятых!
Поэтому они и бегут сады глодать, а не белую колючку с ягодами есть – с улыбкой подводил черту под вспыхнувшей в очередной раз вот такой дискуссией. Глядя на улыбающегося дедушку, я был на все 100% уверен в том, что уж он-то обязательно, и не один раз, пробовал на вкус ту самую оранжевую ягодку и ничего – жив-здоров, вот даже улыбается. А с другой стороны – может быть и мама права? Ведь недаром бабушка говорит, что для дедушки разжевать и съесть за один раз сухой стручок жгуче-горького перца или там морковку с грядки – разницы никакой. Она-то дедушку давно и лучше всех нас знала.
Насчёт перца – это точно. Я сам несколько раз видел, как он: и там, в Можаровке, и здесь в Беловодском, зимой заходил в дом весь заиндевевший, с сосульками на усах и бороде, не раздеваясь, растирал уши, а сняв верхнюю одежду, доставал из шкафчика стручок красного перца и заветный графинчик. Наливал из него пол стакана водки, разминал в нём перец до тех пор, пока водка не становилась розовой, а все семечки были на дне стакана, выпивал всё это одним махом, разглаживал усы и бороду, крякал от удовольствия и с улыбкой подмигивал мне.
Он объяснял нам, что это первейшая и не раз проверенная защита от любой простуды. От полстакана водки, да ещё с мороза, ещё никогда, нигде и не один русский мужик не хмелел. Водка же с перцем – так разгоняет кровь по телу, что человеку сразу же становится тепло, уютно и хорошо на душе. Ты внучёк это хорошо поймёшь, когда станешь совсем большим, а пока, идя на улицу, одевайся потеплее, вот тебе и всё лекарство от простуды.
 Топливную проблему мы с дедушкой старались решать путём периодических походов с топором в ближайшие заросли облепихи, которой были целые леса по руслу реки Аксу. Рубили прочные как из железа ветки (порой толщиной в оглоблю) и, сколько могли дотянуть волоком, обеспечивали дом топливом на два-три дня. Иногда нам помогал Степан Яковлевич – давал лошадь и большие сани, тогда мы обеспечивались отличным топливом, чуть ли не на месяц. Так прошла суровая зима 1941/42 годов. Дедушка иногда ловил силками зайцев, но их стало заметно меньше, чем было в первую нашу зиму в Киргизии. Видно умельцев ловить их таким способом, стало гораздо больше, чем раньше.
С наступлением весны все силы нашего дома были брошены на дальнейшее расширение огорода и молодого сада, так как несколько деревцев так и не прижились, а камней по всему огороду стало ещё больше, чем было в первый год. Они как будто выросли из земли, словно грибы после дождя. Старожилы нас успокоили – здесь это нормальное явление, так как земля промывается, оседает и так далее – вот крупные камни и выходят на поверхность. За два года мы успели выложить из этих камней довольно внушительную окантовку по периметру огорода и сада. Даже Маша топталась по двору, собирала веточки и всякие щепки и относила их к летней кухне – так она помогала бабушке по хозяйству. Мама весной 1942 года опять устроилась воспитателем в какой-то детский сад районного значения – в доме нужно было иметь хоть немного, но регулярно наличные деньги.
Ещё в Александровке маме удалось сравнительно дёшево купить большое количество (на два-три десятка платков) отличного козьего пуха, поэтому всё свободное время, она и бабушка занимались привычным для оренбургских женщин занятием – обработкой пуха и подготовкой пряжи для вязания пуховых платков на продажу. Однако, всё дело упиралось в наличие тонких, но крепких ниток для основы пуховой пряжи. Такие нитки был страшным дефицитом. В конце весны я со своими друзьями нашли в районе строительства БЧК заброшенную, скорее всего, мастерскую по ремонту строительного инвентаря. Там было много обрезков и обломков досок, щепок, гнутых гвоздей, колёс и осей для тачек и даже топор и несколько не очень поломанных тачек.
На следующий день, рано утром, выпросив у Степана Яковлевича лошадь с телегой, мы с дедушкой за два рейса собрали там всё, что могло гореть в печке или пригодиться когда-то в хозяйстве. Одну тачку капитально отремонтировали и отдали хозяину лошади, на базе другой – я сам потом сделал очень облегченный вариант тачки под свой рост и руки. Дедушке очень понравилась моя работа. В качестве оценки, он сказал, что я уже стал почти настоящим мужиком и могу в доме делать любую мужскую работу. Этому, почти мужику, с 18 января 1942 года пошёл восьмой год.
Помня, с каким трудом приходилось отапливать дом прошедшей зимой, я во двор тащил всё, что находил за селом для использования в качестве топлива: от засохших коровьих лепёшек, до маленькой ветки и любой палки. Стало какой-то необъяснимой обязанностью собрать ежедневно за селом, где всегда пасётся или отдыхает стадо домашнего скота, не менее двух мешков этих самых лепёшек. Вот тут-то и пригодилась сделанная мною тачка. Вокруг карьеров, где осуждённые за что-то люди (их лагерь тогда находился рядом с Беловодском, возможно даже по  дороге в Карловку) брали и грузили на машины гравий для отсыпки дорожного полотна, образовались большие кучи высохших кореньев и веток облепихи.
Узнав случайно, что они собираются их сжигать, я со слезами на глазах рассказал их охранникам, как бедствовали мы прошедшей зимой от недостатка топлива, и как я сейчас повсюду за селом собираю всё, что может гореть в печке. Не знаю почему, но, видимо, пожалев худенького мальца, мне разрешили всё это богатство перевезти домой. За три-четыре дня я завалил двор огромной кучей такого великолепного сушняка. Осталось перерубить его на мелкие дрова и аккуратно сложить под небольшим навесом. А это уже было не делом, а просто удовольствием, благо теперь у меня был свой очень хороший топор. Тот самый, что я нашёл у БЧК, а сделал новое топорище к нему и отточил – мой дедушка.
Дел по дому, как и у всех моих друзей, было много, но это не значит, что мы забыли про детские игры и другие развлечения. Играли под вечер в военные игры, прятки, лапту. По соседству с нами было три места, где в  определённые дни недели показывали кино: В клубе «Дорстроя», в ДК и в воинской части. Причём, в воинской части – на улице, три раза в неделю и бесплатно. В ДК был вход только по билетам, в «Дорстрое» тоже, но кроме своих рабочих. Вот только что-то не помню, чтобы за эти 3 года я покупал хоть бы один билет – мы, мальчишки и девчонки, всегда находили способы и лазейки проникать в смотровой зал бесплатно.
 Почти каждый день один-два взвода из лётной части проходили мимо нас с винтовками и мишенями на щитах на стрельбище, которое соорудили против бойни, у высокого и очень крутого берега реки Аксу. К обеду, отстрелявшись, они все возвращались в часть, а мы, как ненормальные, бежали к стрельбищу и кто, чем мог и как мог, ковырялись в том месте горы, куда врезались после мишени пули. Любая пуля была ценной находкой, но чрезвычайно ценной была именно та, которая, не встречая твёрдых препятствий, полностью сохранила свою форму.
Эту находку и найденную тут же на стрельбище винтовочную гильзу, вначале хорошо  полировали пылью на промасленной тряпочке, затем на куске войлока от валенка  доводили обработку такого макета патрона до зеркального блеска. Пуля и гильза, прошедшие все стадии такой полировки, были предметом острой зависти любого неудачника-пацана. Моей визитной карточкой была настоящая винтовочная (на пять патронов) обойма, полностью снаряженная такими сияющими «патронами».
Деформированные пули проходили дальнейшую обработку: они, тут же в реке, отмывались от глины, разбивались на камнях до разрыва оболочки (если она была ещё не разорванной стальным стержнем) и складывались в припасенную консервную банку. Разжигался костёр (о способах добывании огня – отдельный разговор) и начинался технологический процесс извлечения свинца и стального сердечника из бывшей пули. Сердечники котировались как некое приложение к рогатке. Всякий, уважающий себя мальчишка, непременно имел такое личное оружие.
А вот зачем нужен был всем нам, добытый таким способом, свинец – даже сейчас, спустя 66 лет – это, скажу вам, великая тайна за семью печатями. Вот нужен был – и всё! Умри, но обзаведись хоть одной, хоть небольшой кругляшкой такого металла. Это тоже была, своего рода, визитная карточка настоящего пацана, как когда-то золотая пайса у тайного агента властителя Вселенной Чингиз-хана. Часто свинец использовался как твёрдая «валюта», или как обменный товар при всевозможных бартерных сделках в мальчишеском сообществе. На этом, пожалуй, практическое и массовое применение свинца заканчивалось.
Добыча огня в жизни беловодских мальчишек военных лет, занимала не менее важное место, чем добыча свинца из найденных в земле пуль на стрельбище. Но тут неоспоримо главенствовало практическое применение двух, вполне доступных метода добычи огня и один вспомогательный – так обычные спички стали символом мирного, довоенного, времени. Первый доступный метод - увеличительное стекло. Как всякая интеллигентская роскошь, увеличительное стекло имело и неоспоримо-превосходные качественные стороны, так и очевидно-явные недостатки. Оно сразу становилось обычной красивой стекляшкой в пасмурные дни и, особенно, в ночное время.
Второй способ – известен с тех времён, как только наша прародительница – первобытная обезьяна слезла с дерева, научилась свободно ходить на задних конечностях и рассталась с хвостом. Это всем давно знакомый комплект огниво: кремень–кресало–трут. Неказистый на вид и примитивный по способу применения набор, но зато – круглосуточный и всепогодный, что играло и играет, решающее значение во время дефицитности спичек. Третий (вспомогательный) – требовал выхода на улицу, поиска трубы над домом, из которой валил дым, пробежки с совком к этому дому, с единственной целью – разжиться горящими угольками из его печки.
Кремень искали в россыпях гальки и валунов реки Аксу, причём такие, красновато-коричневые с бело-серыми отливами камни, там были не редкость. Изготовление хорошего трута было трудоёмким, но довольно-таки увлекательным занятием. Бралась сердцевина довольно толстого стебля подсолнуха (чем толще, тем лучше) высушивалась на плите или сковородке до рассыпчатого состояния и растиралась в пыль. В копру из бинта или (на крайний случай) в тонкий слой ваты втиралась эта пыль (ровно и обильно), затем этот слой слегка увлажнялся, скручивался, хорошо сушился – и качественный трут готов.
     Продолжение во 3-ей части на 10-ой стр. каталога.
    http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/vospominanija_ju_a_krivokhizhina_chast_3_ja/1-1-0-137

Категория: Мои статьи | Добавил: Борис (13.11.2011)
Просмотров: 603 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: