Главная » Статьи » Мои статьи

Воспоминания Ю.А. Кривохижина. Часть 3-ья.
                   Продолжение, начало в 1-ой части на 9-ой стр. каталога.
http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/vospominanija_ju_a_krivokhizhina_chast_1_aja/1-1-0-139
С третьей составляющей огнива дело обстояло куда как сложнее, чем с первыми двумя. Только стальная полоска, толщиной в два-три миллиметра, годилась для такого дела. Практически же, для такого применения годился: или кусок старого плоского напильника, или что-то похожее со свалки у кузницы «Дорстроя», или кусок рессоры – отпущенной, отрубленной, выкованной как надо и после этого – снова закалённой в воде. Благодаря тому, что отец моего друга детства Женьки Доценко был главным механиком «Дорстроя», мы имели свободный доступ в кузню.
Помогали там качать меха для раздувания горна, поэтому – вся шестёрка друзей имела качественно выкованные и закалённые кресала. Привычного теперь для всех уличного освещения тогда и в проектах не было, поэтому на небе, во всей своей первозданной красоте, сиял Млечный Путь, а около домов, то там, то здесь (как теперь от ночной электросварки) снопами вспыхивали и рассыпались искры. Это мы, мальчишки, самозабвенно трудились, высекая кресалом из кремнёвого камня потоки ярко-огненных брызг.
В это лето я научился держаться на воде и плавать. Помогли мне в этом моя старшая двоюродная сестра Люба Свиридоненко (1926 г.) и её подружка Нина Сологубова. Основными местами нашего купания были: или заполненные до краёв две большие ямы в русле реки Аксу - от выбранного гравия для дороги (это в каких-то 800 метрах от нашего дома, а от дома Сологубовых – не более 500), или, проточный пруд малярийной станции. В ямах вода была всегда очень чистая и тёплая, но часто застоялая, а в пруду всегда прохладная и свежая. Поэтому мы чаще купались там, за селом, хоть расстояние до пруда было почти в четыре раза больше, чем до тех ям.
Методика обучения была удивительно простая. Эти две подружки поймали меня, схватили: одна за руки, другая за ноги; раскачали на плотине и по счёту «три», швырнули в воду. Инстинкт выживания сработал чётко, хоть я при этом и нахлебался воды сверх всякой меры, но всё-таки выкарабкался на берег. Дав мне немного отдышаться, откашляться и прийти в себя, они снова поймали меня, и процесс обучения плаванию по такой методике продолжился. Так повторилось и в третий раз, а на четвёртый – я уже сам напросился раскачать меня посильнее и забросить подальше, что они и сделали с очень большим удовольствием. Так я, за каких-то полтора-два часа, летом 1942 года научился держаться на воде и плавать, за что до сих пор благодарен своим учителям.
В кино, вся наша шестёрка и ещё живущие рядом три-четыре девчонки, чаще всего бегали в воинскую часть. Немного дальше, чем в «Дорстрой», но зато на свежем воздухе и, самое главное, отношение к нам, к детворе, там было намного душевнее и как-то даже роднее, чем в ДК или в «Дорстрое». Видимо, каждый из призванных в армию с началом войны видел в нас кого-то из своих детей, и, глядя на нас, вспоминал о них. А доживут ли они до Победы и увидят ли их вновь – никто не знал. Поэтому, нет-нет, да и прижмёт кто-нибудь из них кого-нибудь из нас к себе: ласково взъерошит волосы на голове; сунет в руку специально припасённый сухарик, а девчонкам кусочек сахара.
Мы это всегда мгновенно чувствовали, очень ценили и в свою очередь тянулись к ним. Нам тоже в то время остро недоставало вот такого, по-отцовски мужского внимания и ласки. Но мы были мальчишками, а жить в таком возрасте без шалостей, каких-то  проделок, или даже шкоды, сами понимаете – ну никак нельзя. Неестественно, и против всех законов Природы это. Нас неудержимо влекло к тем самолётам на  территории школы, особенно после того, как посмотрели почти подряд фильмы «Чкалов», «Небо Москвы», «Пятый океан», «Истребители», «Подводная лодка Т-9» и другие. Мы несколько раз, иногда даже довольно близко подходили к группам обучающихся солдат, вначале нас прогоняли, однако, запомнив таких настырных завсегдатаев кинопросмотров и учебных занятий, быстро перестали обращать на нас внимание и даже стали подпускать поближе.
И чудо свершилось! Однажды, перед уходом на обед учебных групп, их руководитель разрешил часовому на полчаса допустить нашу компанию вон в те и те истребители и штурмовики, предупредив нас строго, чтобы ничего не крутили в кабине, а только посидели тихонько и осмотрели там всё внимательно. Есть же наивные люди и среди военных начальников! Неужели может мальчишка военного времени, бредивший самолётами, а во сне видевшим себя только лишь Сталинским Соколом с орденами и медалями – попав в кабину истребителя, так ничего там не трогать и не крутить? Часовой это понял сразу, как только мы разбежались по «своим», на полчаса, самолётам.
Когда в части начался обед, а на спортивном поле школы остался лишь тот часовой и мы в кабинах – что тут началось! Каждый из нас тут же стал суровым возмездием и грозой для всех фашистских извергов. Ревели, брызгая слюной по кабинам, наши моторы; посылались от себя, на себя, вправо и влево штурвалы; дёргалось и нажималось в кабинах всё, за что можно было дёрнуть, что-то в них нажать, повернуть, или покрутить.
Самолёты то круто падали вниз, то вертикальной свечой взмывали вверх, то немыслимыми разворотами уходили от пулемётных трасс «Мессеров», то мгновенно заходили им в хвост и рвали ненавистных фашистских гадин в клочья – сразу со всех стволов пушек и пулемётов. Никто тогда не думал, что в самый решительный момент могут кончиться боекомплекты снарядов и патронов в пулемётных лентах, но каждый из нас был готов повторить подвиг младшего лейтенанта Талалихина, капитана Гастелло, или даже подполковника Сафонова.
Бой в небе над центром Беловодского разгорелся самый яростный и беспощадный. Часовой, прислонившись к дереву, только качал головой и смеялся, слушая рёв моторов, грохот пушек и победный треск крупнокалиберных пулемётов. Видя, как в этих самолётах всё трясётся, как со скрипом шевелятся рули горизонтальных и вертикальных поворотов, видимо опасался лишь одного, что вот-вот-вот все они сорвутся с тросов и растяжек и свечой уйдут в небо навстречу врагу.
Спасло от такого происшествия лишь то, что очень скоро на поле должен был появиться разводящий с новой сменой. Часовой, как договорились, несколько раз громко свистнул и мы, выскочив из кабин, немедленно удрали в соседний сад. Там, отдышавшись и немного остыв от героической схватки с армадой фашистских стервятников, перебивая и дополняя друг друга, обменивались деталями только что приобретённого опыта воздушного сражения, и взахлёб рассказывали, сколько и как каждый из нас уничтожили боевых самолётов фашистских нелюдей.
В другой раз, не дожидаясь такого разрешения, но дождавшись ухода на обед, мы вновь, теперь уже самовольно, проникли в кабины. Но, не всегда была коту масленица! Как только зашевелились хвостовые оперения и элероны на крыльях – нам тут же приказали заходить на посадку, и вся наша дружная компания была поймана и посажена на гауптвахту. В процессе индивидуальной беседы с каждым, дежурный по части окончательно убедился, что мы не только не хотели украсть и угнать куда-то самолёты, но часок-другой - подежурив в небе, дать хоть раз спокойно пообедать и отдохнуть солдатам и командирам части.
В благодарность за такую трогательную заботу о воинах Красной Армии, дежурный по части приказал выдать нам по солдатской кружке ещё горячего клюквенного киселя с ломтиком хлеба. Взяв от каждого из нас самое твёрдое обещание - до конца войны никогда не лазить по самолётам воинской части и отпустил всех нас по домам. К своим мамам. Не знаю как другие из нашей шестёрки, но с того дня и до сих пор, я даже не заглядывал в кабину пилотов, не то, чтобы хоть на пол минуты там присесть где-нибудь.
В среднем танке, в тяжёлом танке, в САУ-75 и ИСУ-122, как говорят в Одессе: «Всегда Вам наше, пожалуйста!», даже в моём личном деле была запись о том, что я в училище когда-то прошёл начальный курс обучения вождения танка и даже, в случае чего, могу заменить механика-водителя среднего танка. А вот Сталинского сокола из меня, к сожалению, никак не получилось, так как когда-то отборочную медкомиссию по зрению не прошёл. Не сподобился, так сказать, в бойца самых жестоких воздушных схваток.  
     Вот так закончилось моё босоногое детство и, с 1 сентября 1942 года, началась новая полоса в моей жизни: учёба в начальной школе на том бригадном дворе колхоза «Красная деревня», о котором я упоминал немного раньше. Затем, в (1945–1953) годах - учёба в Сталинской средней школе № 2, которая с 1944 г. вновь стала обычным общеобразовательным учебным заведением. Директором первой моей школы был Даниил Парамонович Парамонов, а преподавателем в этой же школе была его жена – Надежда Самуиловна Парамонова.
Моей самой первой учительницей была ровесница мамы и её хорошая знакомая – Надежда Николаевна...– фамилию, к сожалению, уже забыл. Когда я хочу представить себе учителей старой закалки и формации, то всегда память почему-то останавливается на этой семье сельских учителей-подвижников - Парамоновых. Видимо, в моём понимании, они всегда были и останутся образцами идеальной честности, примерного трудолюбия, тактичности и профессиональной преданности великому делу - делу на ниве просвещения.
С началом войны централизованное снабжение школ нашего района всем, что было необходимо для создания нормальных условий в учебных процессах, резко сократилось. Розничная торговля школьными учебниками, карандашами, тетрадями, книгами, чернилами и т.д. – упала до минимума, затем (начиная с лета 1942 г.) полностью заменилась распределительной торговлей через школы. Снабжение всеми учебниками до 1948 года стало бесплатным, но только через имеющиеся в школах библиотеки - с обязательным бережным хранением и возвратом в конце учебного года. Занятия во всех  школах были только в одну смену.
Торговля книгами и канцелярским ширпотребом с весны 1943 года вообще прекратилась, даже районный магазин «Культтовары» до конца весны 1944 г. был закрыт под благовидным предлогом – «На ремонт». Правда, перед самым началом торговли его действительно значительно расширили и сделали более удобным для продавца и покупателей. Книжная торговля возобновилась тоже весной 1944 года, но уже в новом только книжном магазине, который был почти напротив массивного одноэтажного здания Райкома. Все эти предвестники Великой Победы были потом, а пока надвигалась суровая зима 1942/43 года.
В архиве этой школы хранились старые, отличного качества тетради в косую линейку, исписанные образцовым каллиграфическим подчерком учеников-отличников предыдущих поколений. За неимением тетрадей, а также из чисто педагогических соображений, их раздавали нам, уже для нашей писанины на полях между строк. Именно эти тетради служили, для нас – первоклашек, образцами для подражания и отличными, по наглядности, учебными пособиями в становлении подчерка. Стыдно было видеть свою двойку рядом с пятёркой того ученика, который когда-то так красиво писал в этой же тетради – вот и старались писать примерно как они.
В школьных запасниках Даниила Парамоновича, в режиме строгой экономии и рационального расходования, было достаточное количество чернильного порошка, чистых тетрадей, мела, карандашей, ручек и стальных перьев. Так что, благодаря ему, мы гораздо слабее испытали всё то, что выпало испытать ученикам в других начальных школах села. Единственным, чем не располагал в своих кладовых запасливый, рачительный и весьма предусмотрительный Даниил Парамонович, так это топливом. Мы в плохо отапливаемых классах зиму просидели в верхней одежде и шапках, а чернильницу-непроливашку, чтобы оттаяли и не замерзали в ней чернила, держали под одеждой и ближе к телу. Со всеми вытекающими из этого печальными последствиями.
При всех начальных школах района, где-то до конца учебного 1945 года, по распоряжению райкома Партии, было организовано бесплатное и довольно щедрое (по тому времени) дополнительное питание учеников после занятий. То была глубокая тарелка жидкой кукурузной или овсяной каши, сдобренная столовой ложкой растительного масла или комбинированного жира, хороший ломоть свежего хлеба (из колхозной пекарни) и солдатская кружка (почти 1,5 стакана) сладкого чая, иногда компота, или киселя. Из школы мы всегда уходили сытыми и иногда даже прихватывали с собой почти весь ломоть того хлеба.
 Я несколько увлёкся подробностями начала школьного периода и всем тем, что было с ним связано с первых его дней. Поэтому вернусь к концу лета 1942 года. Параллельно ребячьим играм и забавам, продолжалась усиленная заготовка топлива на зиму, а во дворе для него, насколько позволили наши скудные силы и возможности, я и дедушка расширили, крытый, чем попало, сарайчик. Урожай с огорода собрали хороший, небольшая пристройка и кладовка были забиты мешками с картошкой, кукурузой, солениями и так далее – всем, тем, что собрали с огорода. На зиму и весну к нам подселили четырёх водителей грузовых машин «Дорстроя», которые иногда привозили кое-какое топливо, делились с нами мясными консервами, а мама за это – солениями из бочек.
Жили, конечно, тесно, но дружно. Работы по отсыпке полотна дороги велись уже почти за шлагбаумом, поэтому, как только ударили январские морозы – забой скота на бойне заработал в усиленном режиме и шоферов «Дорстроя» стали иногда привлекать к перевозке замороженных туш баранов и другого крупного скота на железнодорожную станцию. После перевозок они часто приносили с собой в ведре бараньи или даже говяжьи внутренности: кровь, сердце, печень, куски жира и т.д. Тогда из всего этого кое-что выделялось и нам. От самого «Дорстроя» мама получала какую-то оплату за постой шоферов, что тоже помогало сводить концы с концами.
Была ещё одна, существенная, но вполне объяснимая, проблема в семье. Я стремительно рос, и вся моя одежонка и обувь, не износившись, уже становилась непригодной к дальнейшему употреблению. Что-либо подходящее для меня – можно было приобрести только на рынке. И то не всегда, и только за бешеные деньги, или в обмен на продукты. Так было, конечно же, со всеми моими сверстниками.
В то военное время среди подавляющего числа тружеников тыла страны и их детей, таких понятий, как красивая обувь или элегантный вид одежды – просто не существовало. Главное, чтобы ногам и телу было тепло и, конечно же, чтобы была не совсем уж убогая рванина. Я, например, зимой в первом и втором классе носил солдатские ботинки 40-го размера. Было очень неудобно ходить, но зато ноги никогда не мёрзли. А верхней одеждой почти у всех нас была традиционная ватная фуфайка. Их тогда в неисчислимом количестве шили всюду по всей стране.
Новая дорога на улице Фрунзе была настолько ровно укатана машинами и санями, что превратилась в ледяную ленту, кататься на коньках по ней – была мечта каждого, но далеко не у каждого были настоящие коньки. Однако, и, как правило, их заменяли какие-либо примитивные самоделки, или просто подошвы обуви. 18 января 1943 года было воскресенье, в этот день мне исполнилось 8 лет. В то время, торжественно поздравлять и делать подарки имениннику не было столь обязательным ритуалом, как сейчас. Именно поэтому такие подарки в те годы для всех нас были очень ценными и запоминающимися на всю жизнь, особенно если они были не формальными, а от всей любящей души.
Именно в этот день мама, дедушка и бабушка подарили мне настоящие коньки, выменянные накануне за что-то у жившей по соседству семьи эвакуированных. Счастливее меня, наверное, не было во всей Киргизии. Так что в оставшуюся часть зимы я с друзьями только тем и занимались, что по очереди катались на этих коньках и в драках отбивались от чужих взрослых ребят, пытавшихся любыми способами их у нас отобрать.
 Наступила весна 1943 года. Я довольно сносно, хоть и медленно, но уже умел читать, поэтому записался сразу в две библиотеки – в нашу школьную и в районную  при ДК. Первыми моими книгами были, естественно, сказки: русские народные, киргизские, сказки Шахерезады «Тысяча и одна ночь», сказки Пушкина и Толстого. А книгу «Приключения Робинзона Крузо» я уже полностью прочёл всей семье: дедушка, бабушка и мама с Машей на руках чинно сидели на той самой лежанке, а я за столом у керосиновой лампы читал им эту замечательную книгу. Приятно было самому стараться прочесть в очередных письмах папы похвалу в мой адрес и делать приписки в маминых письмах.
К концу зимы: или по причине частого переохлаждения, или по какой-то другой причине, но меня начали мучить чирьи – причём, только на ногах и сразу по нескольку штук. Шрамы, величиной в пятак, до сих пор напоминают об этом периоде. Не успели они пройти, как прилепилась новая напасть – с началом летних каникул я серьёзно заболел малярией. В наших местах тогда это была самая распространённая азиатская болезнь. Весь июнь 1943 года я сам посещал медпункт малярийной станции, где таким, как я ежедневно делали противомалярийные уколы и снабжали порошками хинина.  Болезнь, наконец-то, отступила, но мне было запрещено купаться в водоёмах и переохлаждаться.
Малярийная станция в селе начала успешно функционировать сразу же после установления на территории Киргизии Советской власти.  Те, кто жил здесь ещё до 1917 года, вспоминали, что басмачи и белоказаки в жутких противостояниях Гражданской войны рушили и сжигали здесь всё, что устанавливали и строили для всего народа сторонники нового мироустройства в стране. Но школы, больницы и организации по выявлению причин существования таких, весьма характерных для этих мест азиатских болезней – как ришта (волосяной подкожный червь только в теле человека), трахома, оспа, малярия, холера и чума – не только не трогали, но обязательно их защищали и всегда давали очень дельные советы.
Я уже писал, что мама стала ежемесячно получать в РВК по денежному и вещевому аттестату некоторое количество денег и продуктов питания. Кроме соли, всё было хорошего качества, а такой крупнозернистой и серо-сизой соли я больше нигде и никогда не видел. Её приходилось, прежде чем сыпать в солонку, хорошо растолочь в чугунной ступе. О такой роскоши, как белая соль-экстра мы только вспоминали. В соседнем с Яблоневым ущельем, ближе к вершине хребта, был огромный котлован, видимо, образовавшийся в результате обвала карстовой пещеры во время катастрофического землетрясения 1880 года.
В этом котловане были довольно внушительные пласты глины, насыщенные солью, и даже с россыпью относительно чистых кристаллов. Животные охотно слизывали пушистые налёты  соляных кристалликов, но из-за заметного привкуса горечи, к употреблению в пищу человека такая соль была малопригодна. Поэтому, вариант добычи в этом котловане относительно чистых налётов соли «экстра» – сразу же отпадал. Дедушка мне рассказал однажды, как в Соль-Илецке методом выпаривания делали такую соль. Решил попробовать и я. Жарких летних дней в Беловодском было в избытке, большое корыто для стирки (из толстой оцинкованной жести) стояло рядом и просто напрашивалось на участие в таком важном эксперименте.
Спасибо дедушке – он настоял на том, что в корыто надо высыпать не все запасы той соли, как я хотел, а для первой пробы – всего лишь чуть больше стакана. Перенасыщенный раствор соли вылили в корыто, выставили на солнце и стали ждать. Дело кончилось тем, что к вечеру в хорошем мамином корыте образовался едкий и противный на вкус раствор различных соединений: цинка с хлором и водородом (раствор протравленной соляной кислоты); хлора с железом (раствор хлорного железа); соли самых различных вариантов соединений: хлора, цинка и железа с кислородом, и ещё чего-то с чем-то.
Плюс к этому, все оголённые от цинка места корыта, которые соприкоснулись с крутым раствором поваренной соли – покрылись толстым и качественным слоем ржавчины. Таков был финал нашего эксперимента, за который дедушке здорово влетело от бабушки, а мне от мамы. Половину следующего дня я очищал корыто от солевого налёта и следов ржавчины. Видимо и на этот раз я хорошо постарался, так как с тех пор оно стало часто ржаветь, пока не испортилось совсем.
Ранней весной мы с дедушкой освоили абсолютно новое для нас дело – садовые прививки черенков к уже окрепшим саженцам, и теперь с интересом и большим удовольствием наблюдали за тем, как развиваются веточки наших прививок. Твёрдо усвоив старую народную истину: летний день – год кормит, мы всей семьёй усиленно занимались огородом, причём с непосредственным участием Маши: ей очень нравилось выдёргивать траву из земли, правда, иногда с сорной травой она выдёргивала и то, что нужно было для будущего урожая. Особенно часто доставалось всходам подсолнуха и кукурузы. Видимо потому, что ей было очень удобно брать их ручонками.
Всё оставшееся лето 1943 года я и дедушка занимались поиском мест заготовки топливом на зиму. Близкие и некогда обильные места, за пошедшие две зимы были истощены или даже ликвидированы вообще. Квартировавшие у нас шофера «Дорстроя» весной переехали куда-то за Александровку и стали брать гравий из русла реки Сокулук. Так что на попутный транспорт, или на какую-то их помощь в деле заготовки на зиму топлива – рассчитывать больше не приходилось.
     К средине лета я окончательно выздоровел, и мне разрешили купаться и загорать. Купались теперь мы далеко за селом, в большом пруду-озере, сильно напоминавшее мне Атласкино озеро Можаровки. Здесь я впервые очень близко увидел и рассмотрел всё, что было внутри водяную мельницу бывшего владельца Лопатина. Старичёк-мельник был приветливым и большой доброты человеком – нашей компании он даже устроил экскурсию по мельнице с вполне понятными нам объяснениями. Тогда я реально увидел всю цепочку превращения зерна в муку и отруби, а поразили меня огромных размеров каменные жернова и водяное колесо внизу мельницы.
В большом доме бабушки Шапаревой, нашей непосредственной соседки, в одной из комнат (с отдельным входом со двора) квартировала семья офицера лётной части капитана Кривоногова: он сам, жена и сын Иван. Он был на два с половиной (или даже на три) года старше меня, но мы тогда с ним неплохо дружили. Кстати, он очень хорошо, просто профессионально, рисовал – и с натуры, и по памяти. Видимо с тех самых пор и у меня появилась устойчивая склонность к черчению и некоторая – к рисованию.
Во время войны командиры (с марта 1943 года в Красной Армии ввели погоны и всех имевших лейтенантские звания, с тех пор стали называть офицерами) были обязаны всегда, если он одет в военную форму, носить при себе личное оружие. Мне всегда хотелось подержать в руках пистолет его отца. Иван, уж точно, не один раз держал его в руках, а мне, кроме как мельком увидеть его пару раз, рассмотреть, а тем более потрогать или подержать в руках – не удавалось. Но случай вскоре подвернулся.
Как-то раз, в одно из летних воскресений, родители Ивана пошли на наш центральный рынок за селом – на базар, а кобуру с пистолетом, обмотанную портупеей, отец запрятали под подушку. Прибегает ко мне Иван и ведёт за огород бабушки Шапаревой, туда, где через высокую саманную стену изгороди перекинулись плети тыквы, с почти созревшими красавцами плодами. «Хочешь пострелять из пистолета?»  Глупый, даже обидный, вопрос почти девятилетнему мальчишке военных лет. == «Конечно, хочу!»  == «Ну, тогда смотри, как сейчас я буду стрелять, запоминай, потом всё будешь делать так, как делаю я».
 Отходим метров на 15 назад в кукурузу. Иван достаёт пистолет, умелым движением пальцев извлекает обойму, заменяет в ней патроны с латунными гильзами на омеднённые (где, когда и как удалось ему раздобыть настоящие пистолетные патроны – неизвестно), картинно возвращает обойму уже с новыми патронами на место, передёргивает затвор, делает три прицельных выстрела по тыкве и ставит пистолет на предохранитель.  Видим – дырки в тыкве есть. Объясняет, что и как надо делать и отдаёт мне пистолет, который уже побывал в моих руках, пока Иван заменял в обойме патроны.
Встаю в стойку, целюсь в рядом висящую тыкву и тоже делаю подряд три выстрела. Кажется, одна пуля попала в тыкву, а две другие, видимо, улетели в сторону гор, во всяком случае, за железную дорогу, уж точно перелетели. Иван достреливает остальные два патрона и возвращает в обойму «родные» патроны. Мы долго собираем гильзы и счастливые возвращаем пистолет в кобуру и под подушку. Так я впервые в своей жизни, не только подержал в руках знаменитый и ныне  пистолет ТТ-1, но и сделал из него три выстрела. Кстати, больше из ТТ-1 я никогда не стрелял, так что великое спасибо и за это моему другу детства.
Финал такой. Видимо, дежурный по части услышал все восемь выстрелов, определил направление, откуда пришёл звук, и по окончании дежурства в своём рапорте обо всём этом, как и положено, написал. Командир части тут же устроил проверку содержания личного оружия и капитана Кривоногова за небрежное хранение и не чищенное после очередной стрельбы оружие посадил под домашний арест. Был когда-то такой вид дисциплинарного взыскания.
Далее, это событие закончилось так: в обед я зачем-то забегаю к Ивану, отец только что от души отхлестал ремнём моего инструктора по стрельбе, а тут и я попадаю под горячую руку – от той же отцовской души он несколько раз врезал и мне. Капитан, с чувством выполненного долга, отправился в часть отбывать наказание, но по пути заглянул к маме и рассказал ей всё: как было вчера и только что сегодня. Мама поблагодарила его и в свою очередь провела со мной соответствующую воспитательную работу.
Домашний арест, это не значит, что, хоть и позорный, но отдых в домашней обстановке. Наоборот. В течение всего срока надо до подъёма приходить в часть в форме одежды для строя (в полевой форме), тщательно следить за выполнением военнослужащими распорядка дня, и только через полчаса после отбоя самому отправляться на короткий отдых, до наступления следующего, такого же полного арестантского дня. Я и сейчас думаю, что совершенно необдуманно отменили в послевоенном дисциплинарном уставе такой вид наказания.
 Запасённого топлива нам хватило лишь до средины декабря, и я возобновил походы с топором в русло широкой заболоченной протоки реки Аксу (за прудом малярийной станции, в котором прошлым летом меня научили плавать девчонки), там ещё сохранились большие заросли облепихи. Ежедневно под вечер, как тот заправский русский мужичок с книжной картинки, подпоясанный длинной верёвкой и с топором за таким поясом, я отправлялся километра за два-три за село и, срубив 20-25 крупных веток, - волоком тащил их во двор.
От ягод облепихи весь снег во дворе был оранжевый, но по-прежнему, этот наицелебнейший дар природы в нашей семье считался страшной Волчьей ягодой, по ядовитости может чуть слабее цианистого калия. Десятки, если не сотни полных вёдер этих спелых чудо-ягод прошли только через наш двор и сгнили в куче мусора или сгорели в печке, унося с дымом всё, что нам дала матушка-Природа для исцеления многих недомоганий человеческого организма.    
Осень 1943 года и весь 1944 год были самым тяжёлым периодом не только в экономическом плане в целом по стране, но и в каждом доме и семье нашего села. Почти у всех были на исходе силы и материальные ресурсы, почти каждую семью посетило горе, связанное с гибелью близких на фронте или со смертью родных стариков и детей; почти всех сельчан вымотали невероятно холодные зимы прошедших военных лет. На соседней с нами Луговой улице (от базара до улицы Фрунзе она называлась Колхозной, а за пересечением с ней – Луговой, но мы все звали её второй киргизской), было лишь шесть или семь дворов, в которых жили семьи только киргизов. Их дети неплохо дружили с нами, а наши родители – были в очень хороших отношениях с их родителями. Мама ещё до замужества неплохо владела разговорным киргизским языком, что тоже очень укрепляло такую дружбу с обитателями этого конца улицы Луговой.
 Поэтому, когда почти одновременно пришло известие о гибели на фронте мужа и старшего сына одной из таких хороших знакомых моей мамы, семья вдовы решила покинуть село Сталинское (Беловодское) и переехать к своим близким родственникам, в соседнее с нами, чисто киргизское село, расположенное по дороге в Карловское ущелье. Сразу же после войны здесь образовался колхоз, кажется имени генерала Панфилова. Перед переездом она нам продала большой запас зимнего топлива: кизяк (перемешанный с объедками корма и соломой, отформованный и высушенный скотский навоз); ветки деревьев сада; много сухих стеблей и отходов от кочанов кукурузы, палок и пустых шляпок подсолнуха и ещё чего-то другого, что может хорошо гореть в печи.
Общесоюзное и всенародное горе и нас не обошло своим зловещим вниманием – в конце февраля 1944 года мы похоронили моего дедушку, погибшего самой нелепой смертью. В последнем рейсе по перевозке того самого топлива, наложив очень полный воз хвороста и стеблей кукурузы, он стал с силой затягивать верёвку, перекинутую через бастрык – жердь вдоль всей телеги для сжатия большого количества перевозимого сена или веток хвороста.
Верёвка оборвалась и дедушка, резко упав на спину, ударился точно затылком о замёрзшую кучку конского навоза. Смерть пришла почти мгновенно. Так, на 87 году ушёл из жизни мой первый наставник и очень любимый человек – мой, и моей сестрёнки Маши, дедушка – Василий Петрович Кривохижин. К сожалению, через год крест над могилой был спилен, надмогильный холмик осел, захоронений вокруг стало много и четкие приметы могилы дедушки исчезли.
В средине марта к нам в село привезли первую, и очень большую партию спецпереселенцев – чеченцев и карачаев, депортированных из Северного Кавказа.     
 
Последний военный год.

     После столь трагической кончины дедушки, бабушка ещё больше замкнулась в себе, очень часто молилась перед привезённой ещё из Можаровки иконой. Как и когда пришла в нашу семью эта икона – не знаю, но почему-то думаю, что  именно она провожала в последний путь и умерших детей бабушки, и Толика, и дедушку, и бабушку, и нашу маму. Так, что это, можно считать, наша семейная реликвия. Сейчас она находится у младшего брата Виктора в Балтийске.
Бабушка не отличалась особой разговорчивостью: всегда больше любила слушать других, чем говорить самой. Видимо поэтому я не запомнил ни её голоса, ни как она говорила, или пела. Всё её образование, по словам мамы, состояло из одного-двух классов церковно-приходской школы села Можаровка. Однако Библию и Евангелие она нам с мамой читала, скорее всего, по памяти, чем по тексту страницы, а текст лишь зрительно подталкивал память. И ещё, бабушка была большой труженицей, вечно занятой по домашним делам хлопотуньей: то что-то стряпала, то стирала, то возилась с посудой, то что-то пыталась шить, штопать или вязать.
Последние годы у неё стала развиваться старческая дальнозоркость, отчего она очень страдала, а в то военное время достать очки – было практически невозможно. Поэтому почти всегда она звала меня или маму помочь ей вдеть нитку в иголку. Дедушка любил подшучивать над ней: увидит, как она, вытянув на полную длину одну руку, другой пытается попасть кончиком нитки в ушко иголки, подойдёт к ней, украдкой выдернет нитку из пальцев и, глядя, как она всё старается попасть в ушко, с состраданием спросит: «Ну что старая? Опять трудишься? – Стараюсь, Петрович, уж как стараюсь, да только вот, напасть-то какая, совсем глаза никудышными стали, никак не могу вдеть нитку, хоть пропади. – И не вденешь её вовек, ниточка-то, вот она!» – и с довольной улыбкой показывает ей нитку дедушка.
«Э-э-эх, Петро-о-вич! Постыдился бы внука, так вот вышучивать бабку – Да ладно, что уж там. Коли так, то давай подмогу», – довольный, что шутка в очередной раз удалась, предлагает дедушка, а я весело смеюсь. «Смейся, смейся, пострелёнок. Вот доживёшь до моих лет, посмотрю, как у тебя такое будет получаться», – упрекает меня бабушка. Но не суждено было дожить моей старой бабушке, Марине Григорьевне Кривохижиной (Токаревой), даже до возвращения с фронта своего последнего сына, а уж тем более – до моей старости.
Я часто прислушивался к тому, что полушёпотом говорит моя бабушка, стоя перед иконой. Иногда она, часто крестясь, по памяти читала перед той иконой какие-то молитвы, иногда она, наверное, исповедываясь, просто что-то вспоминала из своей очень нелёгкой жизни, что-то рассказывала изображению Божьей Матери с младенцем на руках (так, кажется, называлась наша старинная икона), о чём-то просила её, а о чём-то неистово умоляла. В лютый февральский вечер 1945 года, помолившись, как всегда, перед сном, она заснула на дедовой лежанке, да так и не проснувшись, ушла в мир иной.
А жизнь в Беловодском, как и в целом по Советскому Союзу, подходила к той дате, которую все историки скоро назовут историческим поворотом человеческой цивилизации, а поэты – самым светлым и радостным праздником со слезами на глазах. Слишком, ох как слишком дорого обошлась человечеству авантюра тех политиков, которые развязали Вторую мировую войну, а затем и персонально против нас – Великую Отечественную. Свыше двадцати семи (уже считают и 28) миллионов самых молодых, самых активных и лучших людей страны, тех, кто составлял цвет наций многонационального Советского Союза, отдали свою жизнь борьбе с чумой человечества – фашизмом - за свободу и независимость нашей Великой Родины.
  «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой, с фашистской силой тёмною, с проклятою ордой», – набатом звучали над просторами страны все эти страшные годы слова песни В. Лебедева-Кумача и композитора А. Александрова. И страна встала: кто на переднем крае фронтов, а кто в тылу создавал всё, что было нужно для Победы над всемирно проклятой фашистской чумой XX века. Почти 28 миллионов не дожили до этого, самого светлого праздника, потому он и со слезами на глазах. Впервые прозвучала эта песня на Курском вокзале Москвы буквально через день после начала войны. По всей видимости, она набатом прозвучит ещё раз, но будет ли кому встать так, как тогда, в 1941 году? Вот в чём самый главный вопрос в современных государствах и России, и Украины.
В селе появилось очень много искалеченных войной мужчин, искалеченных и физически, и духовно. Одни впадали в загульное пьянство, чем усложняли и без того нелёгкую жизнь и себе, и окружающим. Другие находили в себе силу духа и воли и делали всё, для преодоления трудностей быта, даже невзирая на свою  физическую неполноценность. Летом 1944 года в селе вновь заработал, теперь уже обновлённый, Дом культуры. Сделали покатым в сторону сцены пол зала, сделали раздельным вход и выходы в кинозал,  переоборудовали зал (навесили балкон!), аппаратную и сцену, расширили все библиотечные помещения, нашли возможность перевести в отдельное крыло здания ДК склад, мастерскую и технический зал (с более мощной установкой) радиоузла.
В 1942 году, я уже писал, был введён в эксплуатацию кирпичный завод, а осенью 1944 года – сахарный завод. Где-то в 1948 или в 1949 году вновь, после капитального ремонта полностью  открылась церковь, для которой по дворам собирали сохранившиеся у населения иконы, лампады, подсвечники и прочий церковный атрибут. А до этого в здании храма   по-прежнему находился районный клуб ОСОВИАХИМ, хотя кое-какие строительные и ремонтные работы чьими-то силами там уже велись. Уже позже, когда ликвидировали клуб, был проведён её более капитальный ремонт, восстановлен на отремонтированном куполе крест.     
В освободившемся здании бывшего ресторана разместились объекты вновь организованного комбината бытового обслуживания населения: парикмахерская и пошивочная, слесарно-механическая мастерская и сапожная; за старым зданием почты и телеграфа заработали сельская баня. После переустройства возобновила свою работу ветлечебница. Дорожные работы на автотрассе велись уже где-то за селом Каганович (Сукулук), то есть уже на подходе к городу Фрунзе, поэтому на территории «Дорстроя» работали лишь базовые мастерские и склады, даже кино в клубе стало большой редкостью. Таким образом, в начале лета 1944г. всё заметнее и заметнее стали проявляться признаки, однозначно указывающие на то, что приходит конец всеми проклятому военному времени.
Во вновь открывшемся центральном магазине "Культтовары", в достаточном количестве появился кое-какой школьный ширпотреб: пёрышки для ученических ручек, знаменитые чернильницы-непроливайки, линейки, чернила, детские книжки, разные карандаши, глобусы и даже великолепные школьные тетради. Позже, ранней весной 1945 года, в магазине хозяйственных товаров появились даже в свободной продаже мыло и соль, молотки, топоры, пилы, грабли, лопаты, вёдра. Потом керосиновые фонари, лампы и стёкла к ним; керосинки и примусы, а в конце года  и самое главное в хозяйстве - различная штампованная алюминиевая посуда.
Окончательный "переход на мирные рельсы", я так думаю, в общественном сознании произошёл лишь в 1947 году - после отмены принятой в военное время карточной системы распределения продуктов питания и всех товаров народного, потребления, причём - с одновременной денежной реформой. Но особенно памятным и радостными событиями, заставившими народ окончательно поверить в то, что наконец-то пришло долгожданное мирное время – стали, традиционные ежегодные (обязательно 1 марта!) массовые снижения цен на самые необходимые бытовые товары: продукты, обувь, мыло, одежду, ткани, книги, стройматериалы, а также на бытовые услуги. Но до этого времени надо было ещё прожить очень трудные, в том числе и для нас, почти полтора года завершающего военного периода.
     Продолжение в 4-ой части на  10-ой  стр. каталога.
    http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/vospominanija_ju_a_krivokhizhina_chast4_aja/1-1-0-136

Категория: Мои статьи | Добавил: Борис (13.11.2011)
Просмотров: 430 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: