Главная » Статьи » Мои статьи

Восстание 1916 года в Чуйской области Кыргызстана. Часть 18-ая.

Главари потому, что они себя ничем особенным не проявили не только в руководстве восстанием, но и для организации отступления. Началось неорганизованное, паническое бегство, принёсшее главные беды и страдания восставшим. Здесь было не столько жестокость подавления восстания (противник не сдался, военные действия продолжаются), сколько жестокость решения, принятого руководителями восстания: уходить в Китай да ещё  в условиях рано наступившей зимы через высокогорные, заснеженные перевалы Тянь-Шаня. Вот как описывал свой путь в Кашгар в октябре месяце Генеральный консул Н. Ф. Петровский: «В Кашгар я попал при редких условиях. В октябре я пересёк Тянь-Шань, обогнув из Нарынского укрепления озеро Чатыр-Куль. На перевале Туругарт меня застал буран, от которого мы чуть было не погибли. Было тяжело и страшно».

Это говорит путешественник, ехавший в относительно комфортных условиях, в закрытом экипаже. Каково же было беженцам. Отступая в Китай, восставшие, кроме обоснованных действий при отступлении, препятствующих преследованию: разрушение мостов, заваливание камнями проходов в ущельях, совершали бессмысленные действия, не связанные с прикрытием отступления. Жгли дома русских крестьян, которые встречались по пути, вытаптывали поля. [(175), стр. 54]. Причём вытаптывали не только крестьянские поля, но и свои. Были «случаи умышленной со стороны киргиз потравы своих посевов табунами». [РГИА, ф. 1292, о.1, д. 1933-а, л. 241].

 Сотрудник Российского консульства в Кашгаре Г. Ф. Стефанович сообщал, что часть нарынских киргизов, непричастных к восстанию, откочевала в Кашгар из-за опасности пострадать от отступающих повстанцев. Отступая через высокогорные перевалы в условиях рано наступившей зимы, восставшие бросали не только награбленное у крестьян, но и своё собственное имущество. Видя трудности пути в неизвестное, некоторые возвращались обратно, с целью помириться, но крестьяне с ними жестоко расправлялись. У возвратившихся повстанцев в знак покорности требовали возмещения убытков, понесённых во время восстания.

О пленении русских женщин и подростков.

Как уже говорилось, восставшие при нападениях на русские сёла мужчин, как правило, убивали, а женщин и подростков брали в плен: женщин – в жёны и наложницы, подростков – в пастухи. Отступая в Китай, восставшие уводили с собой и пленных. Юрисконсульт Управления работ по орошению Чуйской долины писал: «Следует отметить, что до сего времени не зарегистрированы даже единичные случаи увода в плен (в Китай – Б. М.) взрослых мужчин. Напротив, показаниями очевидцев и сообщениями наших дипломатических представителей в Кашгаре и Кульдже установлено, что жертвами увода являлись молодые женщины и дети». [РГИА, ф. 432, о. 1, д. 12, л. 244]. Хотя впоследствии в плену были найдены и мужчины.   

Отряд полковника Боброва, наступавший на Джумгал, отбил у отступавших повстанцев 9 русских мужчин, 123 женщин и 159 детей [(161), 08. 10. 1916 г., №217]. Отряд П. В. Бычкова подобрал после отступавших повстанцев и доставил в село Преображенское на Иссык-Куле 4-х мужчин, 60 женщин и девушек и 50 детей. [(294), №67 от 25.09.1916 г.]. Причём не только детей-подростков, но и малолетних.  Так, в списке освобождённых из плена значились пленники и с малолетними детьми: «1. Крестьянка села Высокого (Пржевальский уезд – Б. М.) Аксинья Максимовна Стародубова, 24 года. 2. Дочь её Клавдия Николаевна, 8 месяцев. … 4. Мещанка гор. Пржевальска Анастасия Андреевна Гортных, 23 года. 5. Дети ее: Катерина Дмитриевна, 6 лет. 6. Зинаида Дмитриевна, 5 лет. 7. Антонина Дмитриевна. 3 года». [ЦГА РУз, ф. И-1, о. 31, д. 1100, л. 207об].

Подавляющее преобладание среди пленных женщин и детей показывает против кого, в основном, были направлены действия восставших. Состав освобождённых пленных также подтверждает сообщения о том, что восставшие мужчин, взятых в плен, как правило, убивали.  Русский консул в Синьцзяне потребовал от даотая принять меры к освобождению русских пленных, уводимых восставшими. Китайские власти, чтобы не создавать себе лишних затруднений, пошли своеобразным путём. Принимая уполномоченных беженцев с просьбами о разрешении перейти границу, китайские власти требовали не сдачи пленных, а чтобы среди них не было русских пленных. В ответ повстанцы отделывались от пленных любым способом, вплоть до убийств.

«Узнав, что китайские власти строго следят за тем, чтобы не было среди них русских, киргизы поспешили отделаться от них, поэтому главная масса русских была убита киргизами до вступления на китайскую территорию». («Вестник Семиреченского трудового народа» от 12 июля 1918 г.). Сотрудник Пржевальского охранного отделения докладывал: «Во время пребывания в Нарыне я получил от частных лиц сведения, подтвердившиеся при допросе свидетельницы, учительницы Вассы Васильевны Игнатовой, о случаях избиения киргизами русских пленных, уведённых ими в Китай, с целью избавиться при обратном переходе границы от свидетелей их зверств». [ЦГА РУз, фонд Туркестанского охранного отделения, о. 1, д. 1788, л. 53 – 59].  

Подтверждает это и сын крестьянина Бородина, 15-и лет, который был взят в плен повстанцами: «Киргизы двинулись к границе огромной толпой. У границы они, не рассчитывая на пропуск их через границу, бросили всех русских пленных. Пленных было человек 12 – 15, женщины и дети. Брошенные пленники побрели назад, домой, но их встретили киргизы, вооружённые винтовками, и всех побили. Я, будучи ранен из ружья, спасся, притворившись мёртвым». [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 49, л. 41]. Вот показания других пленников, побывавших в плену у восставших. Макар Ефимович Пенин, из села Тарханского Пржевальского уезда, 15 лет.

 «Во время нападения на наше село киргизами были перебиты все мужчины и много женщин. В числе убитых были мой отец, мать и три брата. Меня сестру  и двух меньших братьев киргизы взяли в плен. Живы ли братья и сестра и где сейчас находятся – не знаю. От киргиза, забравшего меня в плен, я убежал, но попал к киргизу нашего села Ахмату, который привёз меня в Уч-Турфан, где от него меня отобрали сарты и продержали в Уч-Турфане пять дней, склоняя меня остаться у них. Я не согласился, и они за это хотели меня убить. Но пришёл какой-то сарт и уговорил их передать меня русскому аксакалу. Меня передали русскому аксакалу и вместе с другими русскими отправили в Кашгар». [Там же, д. 39, л. 1об]

Аксинья Федосьевна Колтун из села Тарханского Пржевальского уезда, 14 лет. «Киргизы напали на наше село, перебили всех мужчин, а нас, то есть меня, мою маму, сестру и других, взяли в плен. До этого мы заперлись в избе, но киргизы её подожгли, и нам пришлось выбежать, дабы не сгореть. Захватил меня Бухар Шаильде, который меня страшно обижал. Киргизы в течение 10-и дней держали нас в горах, а сами ездили грабить селения. Я подвергалась насилию со стороны Акима Шаильде, который в противном случае грозил убить меня, также под угрозой смерти заставлял принять магометанскую веру. Киргизами я была уведена в Китай, где была отыскана людьми, посланными драгоманом консульства, и приведена в город Уч-Турфан, затем оттуда доставлена  в Кашгар». [Там же, л. 2об].

Алтухова Агафья Алексеевна (Пржевальский уезд): «В плену кормили плохо, а хлеба вовсе не давали. Били моего ребёнка за то, что она плакала. Грозили выколоть глаза и отрезать нос за то, что она не могла сидеть, как сидят киргизы. Кресты с меня и с дочери сняли и бросили в огонь. Принуждали нас молиться богу по-киргизски, причём дали 40-адневный срок, в течение которого должны были выучить киргизские молитвы и молиться богу по-киргизски, в противном случае обещали убить». [Там же, д. 48, л. 20а].

Дровалёва Лукерья Михайловна (Пржевальский уезд): «10-го августа утром появились киргизы. Часть киргизов бросилась угонять табун, а другая часть въехала в село, начала бить окна и грабить имущество. Ворвались к нам в дом стали всё разбивать и грабить. Свёкора вытащили во двор, где его окружили человек 40 и убили палками у нас на глазах. Затем сели на лошадей, взяв меня с собой. Я всё время шла пешком рядом с лошадьми. Отдали меня киргизу Бердыбаю, у которого я прожил две недели, Этот киргиз изнасиловал меня, заставлял молиться богу по-мусульмански и чинил надо мной разного рода издевательства». [Там же, л. 20а – 22].

Шушлебина Мария (Пржевальский уезд): «10-го августа утром киргизы напали на наше село и начали угонять скот, пасшийся возле села. Жители бросились прятаться. В один дом собралось четыре семьи, в том числе и я. Среди нас было четверо мужчин, остальные женщины и дети. Мужчины для защиты взяли в дом кетмени, вилы и топоры, двери заперли. Киргизы подъехали к дому  начали бить окна. Один из мужчин подошёл к окну с вилами, его убили из ружья, и тут же в дом ворвались киргизы. Вывели трёх остальных мужчин, увели к арыку, положили в арык и убили их палками и камнями.

«Когда убивали мужчин, женщины с детьми бросились прятаться, кто куда. Я со своими детьми спряталась в погреб, где просидела больше часа. Потом вылезла посмотреть, что делается в селе. Меня заметили киргизы и вместе с детьми забрали с собой. Шли мы целый день рядом с лошадьми без отдыха и голодными. С наступлением сумерек нас привели в аул, где киргизы разделили награбленное в нашем селе имущество. Затем навьючили юрты и двинулись в горы. Здесь меня и детей усадили на лошадей. Ехали долго, приблизительно, часов до 12-и ночи, остановились в каком-то урочище, где прожили 12 дней.

«Здесь, кроме меня, было много русских женщин и детей. С детьми обращались сносно, но часто ругали, а женщин применяли в качестве своих жён. Всем запрещали говорить по-русски. Здесь моему мальчику хотели сделать обрезание, а девочек раздать другим киргизам в качестве невест, но пришёл слух о приближении русских войск. Киргизы двинулись дальше в горы, заставив меня с детьми идти следом. Пройдя с версту, я с детьми свернула в сторону и спряталась в глубоком арыке». [Там же, л. 23]. В рассказах людей, побывавших в плену, которым оказали помощь и содействие дружелюбно настроенные киргизы, не единожды упоминается киргиз Курман. К сожалению, не известно, из какой он волости и аула.

Продолжу рассказ М. Шушлебиной: «Переночевали в этом арыке, а утром на меня наткнулась киргизка, которая посоветовала переждать, пока уйдут остальные киргизы. Просидели до полудня, а затем пошла, куда и сама не знала. Вечером пришла к каким-то юртам, где меня и детей немного покормили и указали путь к Курману. Уже в сумерках пришла к Курману, у которого увидела ещё много русских женщин и детей. К ужину для русских пленных Курман заколол барана и всех хорошо накормил ужином. У Курмана я прожила пять дней, ушла из плена по прибытии казаков». [Там же, л. 23]. О Курмане рассказывала и Л. М. Дровалёва: «После двух недель пребывания в плену мне удалось бежать к киргизу Курману, у которого собрались 10 русских женщин. Здесь я прожила около месяца, пока не пришли русские войска. У Курмана нам всем жилось хорошо, кормили и обращались с нами хорошо». [Там же, л. 22].      

Необычен и показателен рассказ о пребывании в плену мещанки города Пишпека, Анны Ефимовны Помогаловой, возвращённой из Китая в ноябре 1916 года Кашгарским консульством в числе 18-и пленников. «Я была содержательницей почтовой станции. (Был у меня) знакомый киргиз Салман, который хорошо говорит по-русски и неоднократно бывал у меня. Когда поднялся бунт, киргиз Салман приехал ко мне и сказал: «Чтобы тебя, бабушка, не убили киргизы, поезжай со мной, я тебя в обиду не дам, а девушка, твоя кухарка, тоже поедет с нами, я ее возьму в жены. Я, было, не хотела идти, но девушка просила не покидать ее, тогда я согласилась и пошла.

«Однако в пути киргиз меня бросил, ссылаясь на то, что нет лошадей, чтобы меня везти, так как у него семья большая. Мне пришлось идти пешком в незнакомых местах и совершенно одинокой. Долго я бродила по горам, заходила каждый раз в киргизские юрты просить хлеба, пока, наконец, совершенно неожиданно не дошла до китайского города Уч-Турфана, где встретила сарта, говорящего по-русски, которого попросила довести меня до китайского начальника. Меня передали русскому аксакалу и на другой день отправили в Кашгар. В горах у киргизов я видела много русских. От киргизов приходилось переносить немало побоев и оскорблений». [ЦГА РУз, ф. И-1, о. 31, д. 1100, л. 207об].

Необычность рассказа в особенности попадания женщины в плен, показательность в том, что даёт общую картину нахождения русских в плену. Боясь погромов, и ради своей знакомой она уходит в Синьцзян, где поручителем была брошена на произвол судьбы. Ещё раз показан раскол среди восставших: в скитаниях рассказчицы одни киргизы помогали ей, другие – избивали. Но, к счастью, всё закончилось благополучно – она вернулась на родину. У меня есть ещё рассказы других женщин об их пребывании в плену. Но я не стал их приводить, потому что в них нет новых дополнений, повторяют уже сказанное: грубо обращались, плохо кормили, пытались обратить в мусульманскую веру, насиловали. И что примечательно – не встретил указаний, что заставляли много работать. Но даже без этого, налицо явные признаки рабства, а некоторые исследователи ещё обсуждают – восстание было прогрессивным явлением или нет.

Военный министр Шуваев сообщал: «Бежавшие в Китай волости Пишпекского и Пржевальского уездов расположились в Кашгарской провинции и в долине реки Каркара, где у киргизов осталось свыше двухсот пленных женщин и детей. Киргизы скрывают пленных, стали продавать их китайским подданным. Были случаи убийства пленных из-за недостатка провизии. Число пленных в долине Текеса неизвестно, к их освобождению должен принять меры консул в Кульдже. [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 42, л. 19]. Эту же цифру – свыше двухсот пленных, находящихся в Китае – подтверждало и консульство в Кашгаре. [Там же, д. 46, л. 40]. Руководители восстания препятствовали и возвращению беженцев назад, и выдаче пленных. Отрядом П. В. Бычкова, посланным в Синьцзян для поимки руководителей восстания и освобождения русских людей из плена, было возвращено всего 65 человек. [(173), стр. 101].

В июне 1917 года представителям Пишпекского уезда, посланным в Китай для розыска пленных, повстанцами было оказано сопротивление. Удалось освободить только двух человек. [(160), неоф. часть №168 от 29.07.1917 г.]. Сотрудник Пржевальского охранного отделения докладывал: «Во время пребывания в г. Нарыне я получил от частных лиц сведения, подтвердившиеся при допросе свидетельницы, учительницы Вассы Васильевны Игнатовой, о случаях избиения киргизами русских пленных, уведённых ими в Китай, с целью избавиться при обратном переходе границы от свидетелей их зверств». [ЦГА РУз, фонд Туркестанского охранного отделения, о. 1, д. 1788, л. 53 – 59]. Но были и необычные случаи. Одна русская женщина не пожелала расстаться со своим новым мужем и вернуться в Россию. [(173), стр. 102].

Насколько было серьёзным положение c пленными, взятыми восставшими во время восстания, говорят следующие факты. В сентябре 1917 года, уже через год после подавления восстания, проходил первый съезд Пишпекского земельного комитета. Кроме вопросов, касающихся деятельности именно Земельного комитета (земельная реформа, земельно-водные взаимоотношения, общественные запашки свободных земель и др.) бурно обсуждался, но, всё же, закончившийся мирно и вопрос русско-киргизских взаимоотношений. Русские депутаты дали слово всеми мерами содействовать восстановлению дружеских отношений, а киргизские – забыть прошлое и способствовать розыску пленных. [(160), №210 от 21.09.1917 г.].

Комиссар Пишпекского уезда, предупреждая киргизов уезда о шайках солдат, занимающихся грабежами под видом розыска пленных, заявлял: «Розыск пленных производят особые экспедиции, снаряжаемые на средства государства». [(160), №287 от 23.12.1917 г.]. Если киргизские депутаты обещали способствовать розыску пленных, если организовывались специальные экспедиции для поиска пленных, и у людей ещё оставались надежды на возвращение своих близких, значит и декабре 1917 года всё ещё находились русские люди в плену.

О продаже детей беженцами.

Как уже говорилось, всего бежавших из Семиречья в Китай (киргизов и казахов) было около 150-и тысяч. Положение беженцев в Китае оказалось очень затруднительным. Потеряв при отступлении через перевалы почти всё своё имущество, они пришли в Китай совершенно разорёнными. Китайские власти смотрели на беженцев, как на источник наживы. Киргизы были вынуждены последнее оставшееся имущество, даже своих жён и детей, отдавать для выживания. Были случаи, когда беженцы своего ребёнка отдавали китайцам за пуд пшеницы. [(160), неоф. часть, №36 от 15.02.1917 г.]. Сотрудник Российского консульства в Кашгаре Г. Ф. Стефанович докладывал:

 «Потеряв свои стада – главное богатство и достояние, – киргизы очутились здесь в бедственном положении. Они начинают продавать самое необходимое из домашнего обихода: кошмы казаны, чайники, сёдла и прочее. На почве недоедания у них начинают появляться эпидемии брюшного тифа, цинга и прочее. Чтобы избавиться от лишних ртов и тяжёлой ноши в пути, киргизы начинают бросать на дороге и в местах стоянок малолетних детей. Девочек же и мальчиков свыше 12 лет продают местным сартам по 30 – 40 руб. по курсу 3 тенге вместо 12». [(43), стр. 115].

Здесь я сделаю небольшое отступление. Это не единичный факт, вызванный трудностями на чужбине. Например, священник села Преображенского Пржевальского уезда, рассказывая о бое возле своего села с отступающими киргизами, сообщает: «Часов в 5 утра начался бой, продолжавшийся до 4-х часов пополудни. Киргизы упорно защищались, но, наконец, обратились в бегство, бросая на пути не только своё имущество, но и детей, и жён». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 88]. Исследователи, приводя факт продажи беженцами своих детей в Синьцзяне, этим подчёркивают их трагическое положение. Не умаляя трагизма положения беженцев, хочу обратить внимание на разность нравственных ценностей.

С батыева нашествия, если не раньше, на Руси в трудные моменты в первую очередь спасали женщин и детей. Это было не требование этикета – уступить место, пропустить вперёд. Наоборот, в этом отношении европейские наблюдатели считали «русичей» грубыми, дикарями. По-старославянски жена – «берегиня», сберегающая домашний очаг. Поэтому спасение женщин и детей было способом выживания рода, стремлением к сохранению общины, а впоследствии государства, действием, правилом, переросшим, в конечном итоге, в русский патриотизм. В подтверждение этого обычая можно привести много фактов из истории России, я приведу именно из восстания 1916 года. В противоположность этому, вот как женщина, проезжавшая из Пишпека в Верный, описывает действия оборонявшихся при нападении восставших на станцию Отар:

«Поместили нас в две маленькие комнаты, где кроме нас (женщина ехала с двумя детьми и попутчиком, отпускным солдатом – Б. М.) было 10 мужчин, 12 женщин и 15 детей. Детей поместили в подполье, баб посадили в кучу за столом. Мужчины вооружились кто топором, кто вилами, а кто просто палкой». [(206), №67 от 04.10.1916 г.]. А вот рассказ о спасении случайно проезжавшими казаками пострадавшей семьи с Кумбель-Атинской почтовой станции: «Казаки впрягли одну из своих лошадей в сохранившуюся бричку, посадили в неё женщину с детьми и поехали в сторону нашего села (Столыпино – Б. М.)». [(206), №83 от 25.10 1916 г.]. В дальнейшем отступлении жителей из Столыпино Интендантский мост через Чу оказался разрушенным. Женщин и детей через бурную реку переправляли казаки с опасностью для собственной жизни.

Священник села Столыпино (Кочкорка) Зимовнов, рассказывая о бегстве столыпинцев по Боомскому ущелью в Токмак под обстрелом восставших киргизов, сообщает: «Взрослые бежали пешком, а дети ехали (на восьми оставшихся подводах – Б. М.). Обувь на людях почти вся по камням побилась, поэтому бежали босые. У многих лилась кровь из ног». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 83]. Обращаю внимание, беженцы разбили ноги в кровь, но детей везли на подводах. Подобный факт сообщает священник Соколовского прихода Пржевальского уезда, рассказывая о бегстве своих односельчан в Пржевальск: «Все беженцы оказались пешие. А к тем счастливцам, которые оказались с подводами, пришлось навалить кучу детей». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 96].

Обратите внимание, что «счастливцы» не препятствовали использованию своих подвод для детей. Эти факты говорят не столько о снисхождении к физической слабости детей,  сколько про заботу о будущем своего рода русского. Спасшиеся от нападения повстанцев в Боомском ущелье при захвате обоза с оружием прибыли в Рыбачье, кода жители села, спасаясь от восставших, на лодках отправлялись в Пржевальск. Всем беженцам мест в лодках не хватило. Посадив женщин и детей в лодки, мужчины остались на берегу, обрекая себя на верную гибель, потому что они сражались с повстанцами и при нападении на обоз, и стрельбой прикрывали от восставших отплытие беженцев.    

Киргизский историк Таалай Исманов откровенно говорит: «Я сам патриот своей страны, но мне непонятно, как могли кыргызы продавать своих детей в Китае, чтобы самим выжить. Да лучше бы себя продавали, чтобы спасти детей. Лично я бы так поступил». http://www.24kg.org/perekrestok/184903-vosstaniendash1916-dokopatsya-do-istiny.html В другом документе, подтверждающем продажу беженцами своих детей, читаем: «Оказавшись в отчаянном положении, беженцы вынуждены были продавать дочерей и жён по самой скудной цене: от 25 до 200 рублей». [ЦГА Руз, ф. 17, о. 1, д. 236, л. 9]. Не совсем ясно, о чём сожалеет автор: о том, что беженцы вынуждены были продавать своих дочерей, или о том, что «по самой скудной цене».

 А основания для такого сомнения есть, потому что несколько иные нравы были у кочевых обществ Востока того времени. На заседании Комитета Министров 13-го октября 1806 года Министр внутренних дел поднял вопрос о «прекращении производимой некоторыми киргизцами из российских подданных (казахов – Б. М.)  продажи собственных детей в неволю хивинцам». [РГИА, ф. 1263, о. 1, д. 4а, л. 112]. Обращаю внимание, что не захваченных в плен, а своих собственных детей; не передача на обучение, а продажа в неволю. Комитет посчитал «полезными меры, предлагаемые Министром внутренних дел», состоящие из пяти пунктов. Приведу два из них.

Второй пункт: разрешить россиянам, «желающим покупать малолетних детей киргизских с тем, чтобы они, достигнув 25-илетнего возраста, получали свободу». Насчёт покупки детей напомню, что крепостное право было отменено в 1861 году. А вот получение свободы по достижению 25-и лет – интересный факт. Купленный русский ребёнок мог получить вольную только по прихоти барина, а казахский – по достижении 25-илетнего возраста, независимо от желания его купившего. Это намёк тем, кто делает упор на колониальную политику России. Четвёртый пункт: детей «покупать и отдавать для образования в военно-сиротские дома». [Там же, л. 113]. А это уже для тех, кто сочиняет сказки о геноциде киргизов со стороны России. Могут сказать, что такое отношение к детям было на правительственном уровне, это в законе, а в жизни – другое. Приведу из той же эпохи пример отношения русских к детям.

В шеститомнике «Русско-турецкая война 1877-78 гг., СПб,  1879, во втором томе на стр. 244 описывается подобный случай: «6-ой Донской казачий полк, состоявший при передовом отряде, из одной деревни, брошенной турками, вывез и раздал в безопасные места около 50-и малюток, оставленными их мусульманскими родителями. Командир казачьего полка встречает одного из этих казаков, бережно прячущего что-то под буркой. «Должно быть, стянул что-нибудь и хоронится», – пришло в голову полковнику. Остановил казака: «Что у тебя?». Казак мгновенно смущается. «Покажи сейчас же». Нехотя казак отворачивает полу бурки, и на свет Божий является чуть ни грудное дитя. Казак не знает, куда деваться от срама, пожалуй, ещё бабою обзовут. «Куда же ты его денешь? – Молоденчика жаль, ваше высокородие. Куда-нибудь в деревню приспособлю». Подобные сцены повторялись на Шипкинском перевале почти ежедневно».

Положение беженцев в Китае.

Продолжаю рассказ о положении беженцев в Синьцзяне. Не только китайские власти, но и китайские калмыки, пользуясь беззащитностью киргизов, тоже стали грабить их. Но все эти трудности касались простых беженцев. Тогда как манапы, благодаря награбленным богатствам до восстания у простого народа и во время восстания у русских, жили благополучно. Были замечены случаи, когда манапы продавали китайцам русские деньги курджунами. [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 32, л. 4]. В этих трудных условиях среди бежавших начался раскол. Вспомнились прежние распри, отдельные роды начали грабить друг друга.

В разногласиях одни по-прежнему хотели оставаться в Китае, другие решили вернуться назад и сдаться на милость русских властей. После решения восставших возвратиться им были поставлены, в общем-то, терпимые условия: вернуть всех пленных, сдать оружие, поставить по 200 лошадей от каждой волости (в знак покорности или в виде штрафа, пусть читатель решает сам) и выдать главарей восстания. [РГИА, ф. 432, о.1, д. 69, л. 54]. Терпимые потому, что волость – это, в среднем, 1000 юрт, по одной лошади от пяти юрт. Но последнее условие – выдать руководителей восстания – взволновало главарей.

Российский генконсул в Кашгаре писал по этому поводу: «Мною было послано несколько лиц на места стоянок (беженцев – Б. М.) к перевалам Кельбебук и Упаталкан и в местность Чакмак. Посланным было поручено убедить беженцев добровольно возвратиться в Россию. Насколько миссия этих лиц оказалась удачной в вышеназванных местностях, где было достигнуто почти полное возвращение беглецов, настолько она оказалась безрезультативной в Уч-Турфанском районе. Это объясняется присутствием в этом пункте главарей мятежа, опасающихся возмездия для себя и поэтому запугивающих желающих возвратиться». [(43), стр. 107].

Манапы, опасаясь возмездия по отношению к себе, стали всячески препятствовать, запугивать и преследовать желающих возвратиться. Они распространяли слухи о наличии русских войск, стреляющих по всем, кто появлялся на границе, и лишают возможности направить уполномоченных к русским властям для переговоров, к чему они руководители восстания, якобы делали неоднократные попытки. Российский генконсул в Кашгаре, наоборот, отмечал, что переговоры с представителями от беженцев (а это, естественно, были представители манапов, комбедов тогда ещё не было) о возврате в Россию не достигли цели, «несмотря на такое желание со стороны беженцев». [ЦГА РКыр, ф. И-75,  о. 1, д. 46, л. 34].

 О терроре манапов против беженцев говорит и полковник Колосовский: «Беглые манапы, сознавая тягость своей вины, настроены против России крайне враждебно и стараются поддерживать злобу в среде простых киргизов, которые в массе раскаиваются в своём преступлении и готовы исполнить все требования русского правительства, за исключением выдачи своих главарей, так как последние хорошо вооружены сами и имеют личный конвой вооружённых приверженцев». [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 32, л. 3об]. В Синьцзян посылается отряд во главе с Бычковым, чтобы выловить руководителей и активистов восстания и доставить их в Россию.

Но особых результатов достигнуто не было. Главные руководители восстания, манапы, откупились у китайских властей, и оно их не выдало. После прибытия в Кульджу отряда Бычкова для поимки руководителей восстания, они вторично бросили, теперь уже беженцев на чужбине, и некоторые из них бежали в Афганистан. Так, например, Шабдановы, вручив крупную взятку, ушли на юг Кашгарии. Причём даотай Чжи, получив взятку, предупредил братьев Шабдановых и помог им бежать в горы, предоставив проводников. Было арестовано всего 12 человек, которые обвинялись в грабежах, поджогах и уводе пленных. [(44), стр. 96].

В результате, беженцы стали возвращаться неорганизованно, разобщёнными, что привело к новым, дополнительным трудностям и жертвам, о которых говорит Шкапский в своей записке о восстании: «Возвращающиеся из китайских пределов киргизы представляются вполне дезорганизованными. Обобранные, ограбленные (в Китае – Б. М.), голодные возвращаются киргизы на родину, устилая свой путь трупами. Уже упомянутый выше солдат Лаврентьев, комиссар Джаркентского Исполнительного комитета, в своём докладе пишет: «Выезжаем из селения Владиславского и въезжаем в долину р. Текеса. Картина одна и та же: по сторонам дороги и на самой дороге валяются трупы людей и животных. Тут же встретились два трупа – женщина с младенцем, который лежит у неё на груди». [РГИА, ф. 1291, о. 84, д. 57, л. 7].

Некоторые исследователи и эти факты молчаливо ставят в вину карательным отрядам. Но в этом, ни русской администрации, ни армии вины нет. В этом вина главарей восстания, не пожелавших отвечать за свои деяния, бросивших своих родовичей и сбежавших. Хотя в этих фактах были и редкие исключения. В этой же записке Шкапский приводит в пример манапа Кыдыра: «В верховьях рек Джергалана и Тюпа 1-го июня я был в трёх местах. В одном месте собралась почти вся Тургенская волость. Она возвратилась в сносном состоянии: юрты целы, имеется скот, во многих местах бегают детишки, заметно присутствие молодых женщин и взрослых девушек. Во главе этих киргиз стоит старый манап Кыдыр, которому и обязаны киргизы тем, что возвратились не нищими». (РГИА, ф. 1291, о. 84, д. 57, л. 7).

Другой факт, приводимый Шкапским: «Вследствие добровольных соглашений с киргизами, как это было в Джаркентском уезде, где на почве снабжения крестьян скотом в размере 10 голов баранов, двух лошадей, двух быков и двух коров на каждый двор, состоялось примирение между киргизами и русскими». (Там же л. 3). К сожалению, автор не уточняет, уходил ли этот род в Китай, потому что достаточно солидное возмещение (по шесть голов крупного скота и по 10 баранов на каждый двор села) говорит о сохранённом скоте. Во всяком случае, первый пример показывает, что были родоправители, которые не бросили своих сородичей, сумели организовать уход в Китай, защититься там от грабежей и благополучно вернуть свой род обратно. 

Оказавшись в безвыходном положении на чужбине, гонимые со всех сторон, беженцы, в большинстве, вынуждены были возвращаться обратно. Положение возвращавшихся беженцев так же было плачевное. Ограбленные на чужбине, их обратный путь был усеян могилами умерших от голода. В своих стойбищах, куда они возвращались, брошенные ими посевы хлебов и запасы корма для скота погибли, зимние стоянки разорены. Голые они прибывали на голое место. Был объявлен сбор пожертвований в помощь беженцам, вернувшимся из Китая в Семиречье. Но местная администрация, казаки и крестьяне встречали беженцев враждебно, требуя возмещения убытков от погромов.

Грабили не только русские, но, пользуясь безвыходным положением беженцев, грабили и свои манапы. Участник восстания в Кочкорской долине вспоминал: «Таял народ наш в Китае, как лёд на горах. Я собрал семей тридцать и уговорил их обратно. Решились. Старые Арсы встретили нас неприветливо. Самым сильным из нас считался тот, кто насчитывал десяток – другой баранов. А манапы жили ещё лучше прежнего. Скот их был цел, батрака можно было купить за грош. Наши люди шли в кабалу. А некоторые отбились от манапов и стали их грабить. Я тоже прятался от манапов и баев, потому что я их грабил. Жил в горах». («Советская Киргизия» №71 от 27.03.1935).

Положение в Семиречье после восстания.

В отчёте Туркестанской епархии за 1916 год так оценивалась обстановка в Туркестане после восстания: «Тягота великой мировой войны с внешними врагами, общая для всей России, для Туркестанской епархии усугубилась междоусобною бранью русского населения края с инородцами. В пламени киргизского мятежа погибло до 50 населённых местностей, пролилась кровь нескольких тысяч русских людей (в некоторых местах вырезано три четверти всего населения), осквернены наши святыни, нарушен транспорт по железным и грунтовым дорогам, уничтожены хлеба, потоптаны покосы, уведён скот, поруганы честь и достоинство русского имени в стране, принадлежащей России. Запасы продовольствия и предметов первой необходимости сократились, дороговизна жизни удвоилась». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. 2767, стр. 112].

Ещё боле пагубные последствия восстания 1916 года были в Семиреченской области. Здесь было разрушено, разграблено и сожжено много русских сёл и киргизских зимовок. Доверенные крестьян Пржевальского уезда в записке Председателю Совета министров Временного правительства, говоря об амнистии, писали: «Правительство простило киргизов, но местное население … не может простить киргизов, виновников полного своего разорения». [ГАРФ, ф. 1800, о. 1, д. 29, л. 8].  Русские селения, подвергшиеся нападениям восставших, потеряли 90% скота. [РГИА, ф. 1284, о. 194, д. 40, л. 14]. «Многие селения лежат в развалинах. Тяжёлое впечатление производят груды обгорелых зданий с торчащими колоннами печей. Крестьяне живут в наскоро приспособленных для жизни сараях или в киргизских юртах. В ещё более худших условиях живут крестьяне, покинувшие свои разорённые селения.

«Так, жители селений Столыпино и Бело-Царское, находившихся в Кочкорской долине, а также селения Рыбачьего, поселившись по постановлению Пишпекского исполнительного комитета на землях киргиз Тынаевской волости, живут в шалашах из палок и холста, или под телегами, прикрытыми пологами. Оставить людей жить в таких условиях (в зиму – Б. М.) невозможно». (РГИА, ф. 1291, о. 84, д.57, л. 3). «Пишпек, Токмак и уцелевшие селения к западу от Пишпека переполнены пишпекскими и пржевальскими беженцами. Топлива нет». [(206), №72 от 11.10.1916 г.]. Местный комитет по устранению последствий восстания зарегистрировал 12 тысяч русских беженцев. [РГИА, ф. 1284, о. 194, д. 40, л. 15]. В Пржевальском детском приюте, рассчитанном на 30 мест, скопилось 145 детей, лишённых родителей во время восстания. [Там же, л. 15].

Рассказывая о трудностях восстановления почтово-телеграфной связи, вот как описывал в своём рапорте положение в Пишпекском и Пржевальском уездах после подавления восстания уже упоминавшийся Бойченко: «Приступить к восстановлению телеграфного действия от станции Дмитриевская (между Пишпеком и Токмаком – Б. М.) до Пржевальска и от Рыбачьего до Нарына нельзя даже в настоящее время вследствие того, что всё мужское население в Семиречье мобилизовано. Весь Пржевальский и часть Пишпекского уезда совершенно разграблены и сожжены киргизами.

«Оставшееся мужское население перебито, а уцелевшие посёлки с населением заняты исключительно перевозкой войск, провианта и фуража и урывками занимаются уборкой хлеба с полей, который, отчасти, и ныне остался на корню. Фураж для лошадей можно достать на расстоянии 75 – 100 вёрст от линии. Заготовку столбов для телеграфных линий произвести ещё труднее, так как подходящих столбов в продаже нигде не имеется, а те лесные склады, которые существовали раньше в Рыбачьем и на южном берегу Иссык-Куля, сожжены мятежниками». [РГИА, ф. 1289, о. 12, д. 834, л. 130 – 131]. Во время восстания погибло много хлебов, а уцелевший урожай крестьяне боялись убирать, опасаясь нападения восставших. Жатва проводилась общим выходом в поле и под охраной. К тому же для уборки оставшегося урожая не хватало нанимавшихся ранее киргизов-батраков.

В результате, осталось много неубранных полей, которые засыпал рано выпавший в этом году снег. Поэтому, хотя урожай в этом году был хороший, хлеба было собрано гораздо меньше, чем в предыдущие годы. Косвенной характеристикой создавшегося запустения полей служило сообщение охотников о том, что осенью этого года на полях наблюдалось небывалое количество гусей. Другим фактом, характеризующим разорение русского населения, служит обращение исполняющего дела губернатора Алексеева. В рапорте Куропаткину он просил отменить Рождественский пост, так как у крестьян нет запасов овощей. Ещё больший урон понесли киргизы. В районах восстания осталось лишь треть скота и 58% населения [(175), стр. 61].

С 15-го сентября при содействии старейшин и местной буржуазии возобновился набор на тыловые работы. При возобновлении набора дополнительно освобождались от призыва инородцы, состоящие на государственной службе и работающие на оборонных предприятиях. Ещё одним признаком, характеризующем спад напряжения в крае и перелом обстановки в лучшую сторону, было то, что областные газеты края стали печатать информацию о ходе восстания, о том, что произошло в предыдущие дни. До этого в прессе печатались только отчёты о поддержке призыва населением. Однако даже в этой информации проскальзывали сообщения о протестах. Так, “Ферганские ведомости” сообщали, что “представители азиатской части города Ташкента высказали своё возмущение против безумцев, позволивших себе протестовать против набора рабочих”. В октябре распоряжением правительства инородцам было разрешено взамен привлечения на тыловые работы поступать в казачьи части.

Газеты бодро сообщали об активной записи желающих идти на фронт. И в тоже время, губернатор Ферганской области был отстранён от занимаемой должности за то, что в своём воззвании к населению объявил, что призыв касается только лиц, желающих добровольно выполнить эту повинность. О восстании не только не было информации, но даже если и упоминалось, то только иносказательно: “известные события”, “печальные случаи”, “недоразумения” и другие подобные эпитеты. Даже об убийстве в Джизаке уездного начальника Рукина и полицейского пристава Зотоглова «Туркестанские ведомости» сообщили без указания причин, ограничившись туманной формулировкой «погибших ужасной мучительной смертью».

И совсем не было сообщений в центральной печати. 30-го апреля 1917 года «воинские чины», уроженцы Семиреченской области из Свеаборгского пехотного полка, обратились с в Исполнительный комитет гор. Гельсингфорса (дореволюционное название Хельсинки) с заявлением «о принятии срочных мер к прекращению беспорядков и погромов, чинимых киргизами в Семиреченской области». Запрос был отправлен в Министерство юстиции, откуда поступил ответ: «Донесений по поводу ныне происходящих в указанной области беспорядков в Министерство юстиции не поступало, а имеется наблюдательное производство о беспорядках среди инородцев, возникших в 1916 г. в разных местах империи, в том числе и в Семиреченской области, на почве призыва населения к тыловым работам». [ГАРФ, ф. 124, о. 42, д. 338, л. 1-2]. Если уроженцы Семиречья узнали о восстании после его подавления, то что тогда говорить о других гражданах страны.

18-го сентября торжественно из Ташкента был отправлен первый эшелон призванных на тыловые работы. В начале октября такой же эшелон из 1043-х человек был отправлен из Верного. [(161), 14.10.1916 г., №222]. Рабочих отправляли на строительство Семиреченской железной дороги, в Пржевальский уезд для пастьбы отбитого у восставших скота. В Пишпекском уезде рабочих отправили на строительство оросительной системы, где прежде работали китайцы, благодаря чему работы в долине реки Чу возобновились. Часть призванных рабочих была направлена на уборку хлебов с брошенных полей и на восстановление разрушенных крестьянских хозяйств. 29-го октября из Беловодского походным порядком на железнодорожную станцию Черняев (Чимкент) была отправлена первая партия, около тысячи человек пишпекских киргиз. [РГИА, ф. 1292, о. 1, д. 1933-а, л. 380].

Рабочим, отправленным за пределы области, ввели небольшие дополнительные льготы. Например, приказом генерал-губернатора, в виду отдалённости от железнодорожных станций посадки, подённая оплата (1 руб. – Б. М.) считалась не со дня посадки в эшелон, а со дня отправления со сборного пункта. Но уступки не всегда помогали, протестные действия продолжались. Прокурор Ташкентской судебной палаты 26-го октября сообщал: «В настоящее время набор рабочих для армии проходит внешне при сравнительном спокойствии туземцев, без крупных проявлений недовольства с их стороны».

Однако он тут же добавляет, что внешнее спокойствие туземцев «не доказывает проникновения в их среду мысли о необходимости для них,  как подданных России, оказывать содействие делу государственной обороны. Все внешние проявления, будто бы патриотических чувств, и выражения в настоящее время жертвовать всем на пользу России – находятся в полном противоречии с усиленными стараниями всех, для кого это только возможно, избавиться от возложенной на них повинности». Так, призванные из Старо-Чуйской волости Пишпекского уезда Бектембай Актаев, Чомой Саргапов, Алыкбек Куандуков и Буралке Боромбаев за побег с пути следования на тыловые работы были на три месяца посажены в Пишпекскую тюрьму.

Поэтому положение оставалось напряжённым. Продолжались отдельные вспышки восстания. Так, 12-го октября было совершено нападение на полевой патруль Кегетинской заставы Токмакского участка. Унтер-офицер патруля К. Елисеев был убит, рядовой А. Тараненко ранен, их винтовки забрали. [РГИА, ф. 1405, о. 530, д. 935, л. 23]. Десятник П. Ф. Загумённых в октябре писал Начальнику изысканий: «Ввиду мятежа киргиз, ездить в местах, ненаселённых русскими, без оружия и конвоя весьма опасно. Поэтому прошу выдать мне оружие и дать распоряжение о снабжении конвоем при поездках». [РГИА, ф. 432, о. 1, д. 71, л. 39].

Приезд Куропаткина в Семиречье.

9-го октября в Семиречье выехал генерал-губернатор края Куропаткин. Вот как описывают “Туркестанские ведомости” его проезд по Беловодскому участку: “Рано утром 12-го октября Генерал-адъютант Куропаткин въехал в пределы Семиреченской области у станции Карабалты, где был встречен губернатором и чинами уездной администрации. По всему пути до Пишпека высокого гостя встречали многочисленные крестьянские депутации, подносившие хлеб-соль; немало было и туземных депутаций. Всем русским генерал-губернатор Куропаткин настойчиво советовал успокоиться, заняться обыденным мирным трудом и возобновить добрососедские отношения с киргизами. Всюду он указывал, что подошедшие войска обеспечат спокойствие русского населения, что администрация добьётся выдачи главарей мятежников и примерно их накажет, но русским нет основания обвинять в мятеже всю туземную массу.

 «Главарей-волков необходимо переловить, а что касается массы, то их можно простить. В этом смысле я буду доносить и Государю. Конечно, это не касается Пржевальского уезда и Загорной части Пишпекского уезда, где мятежники пролили слишком много русской крови и где, поэтому, будут наказаны все волости. Всё побережье Иссык-Куля и долина Кебени будут навсегда отняты у киргиз, и мятежники будут сдвинуты в горы Нарынского участка. Это суровое наказание – лишение мятежников земли – будет достойным для них возмездием. Но там, где беспорядки были не очень сильны, там не следует увеличивать искусственно размеры бедствия. Горе, постигшее Семиречье, большое горе, но увеличивать его продолжением распри – не нужно”. Такова была сущность всех речей генерала Куропаткина.

А  в  одном  из  селений  (скорее  всего  в  Беловодском – Б. М.)  он  добавил: “Страшное наказание должно свершиться над главарями киргиз, напавших на русских; но строгое наказание последует тем главарям русским, которые из подлой трусости доходят до убийства беззащитных мирных туземцев и до грабежа, позоря русское имя” [(161), 28. 10. 1916 г., №233]. Сам генерал Куропаткин писал об этой поездке: “При въезде в село Беловодское справа и слева от дороги стояли вдовы убитых в траурном киргизском одеянии и как по команде подняли плач, прося меня вернуть их мужей” [(171), стр. 298]. Показательный факт народного горя. Участие женщины Востока в общественном выступлении показательнее количества участвовавших в восстании. Так как при существовавших тогда традициях женщина была ограничена только домашним очагом.

16-го октября в Верном под председательством Куропаткина состоялось особое совещание. Выступил Фольбаум: “Лично полагаю, что степные киргизы (казахи – Б. М.) могут быть наказаны мягче, но пишпекских и пржевальских кара-киргиз надо совершенно изъять из Токмакской долины, долины Кебеня и побережья Иссык-Куля” [(175), стр. 44]. Решение о выселении в горы Нарына киргизов из восточной части Чуйской долины (от с. Дмитриевки), Кеминской долины и побережья Иссык-Куля Куропаткиным было утверждено с обоснованием, как земли, “где мятежники пролили слишком много крови”.

На основании приказа Куропаткина органы переселенческого управления разработали проект выселения киргизов Атекинской и Сарыбагишской волостей в низовья реки Чу, в пески Муюн-Кума, а из южной части Токмакского участка и Иссык-кульской котловины в Центральный Тянь-Шань [(28), стр. 93]. В Семиречье прибыл полковник В. П. Колосовский, командированный из Ташкента. Ему было поручено ведение дел в районе загорных волостей Пишпекского уезда и на сыртах Пржевальского уезда по распределению киргизских волостей, выселяемых из Чуйской долины, Кемина и с побережья Иссык-Куля.

Киргизам на землях, подлежащих конфискации, разрешалось собрать урожай со своих посевов и забрать всё своё имущество, за исключением древесных насаждений, которые отходили в казну вместе с землями. Малопригодные для землепашества участки наиболее активных участников восстания и признанных “зачинщиками” киргизов Сарыбагишской и Атекинской волостей передавались казахам Верненского уезда, не принимавших участия в восстании. Разорённым хозяйствам казахов и дунган, не участвовавших в восстании, была обещана помощь в восстановлении хозяйств. Для этого планировалось привлекать военнопленных, находящихся в распоряжении ведомства земледелия и государственных имуществ.

Лесному ведомству было разрешено отпускать на восстановление мирных киргизских хозяйств строительные материалы в упрощённом порядке. Однако, средства на эти цели выделялись мизерные: на всю разорённую область всего 2 тысячи рублей. [(232), №220 от 12.10.1916 г.].  В декабре 1916 года Министерство земледелия утвердило план Куропаткина, внеся в него следующее дополнение: “оставить свободными от киргизского населения ближайшие окрестности озера Сон-куль и часть долин рек Джунгал и Кукомерена”. [(171), стр. 298], для строительства водохранилищ, регулирующих сток реки Сыр-Дарьи для орошения Ферганской долины и Голодной степи. Да и без этих планов переселенцы-самовольцы из разорённых восстанием сёл стали захватывать киргизские земли.

18-го октября Соколинский (Фольбаум) сообщил в Ташкент о поимке одного из руководителей восстания Каната Абукина. В начале октября, после разгрома восставших отрядом полковника Слинко были пойманы влиятельный киргиз Нарынского участка Курман Лепесов и его сын Исхак. Оба отрицали свою причастность к восстанию, заявляя, что канат удерживал их силой. Но всё же они военно-плевым судом были приговорены к повешению. Тогда Исхак в доказательство своей невиновности предложил оставить отца в заложниках, а его отпустить на срок, и он поймает Каната.

Полковник Слинко согласился на эти условия и отпустил Исхака Курматова. Через несколько дней Исхак привёл сын сына Каната, который по суду решению военно-полевого суда был повешен в Нарыне. В середине октября Исхак поймал и доставил властям и само Каната. За поимку Каната и его сына Курман Лепесов и его сын были оправданы, а Исхак даже представлен к поощрению и назначен волостным управляющим. [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 34, л. 44]. 25-го октября сдался властям руководитель восставших селения Токтинского Беловодского участка, скрывавшийся в горах в урочище Учке. [ЦГА РКыр, ф. И-75, о. 1, д. 18, л. 27об].

21-го октября объявили приказ об организации областного и уездных «Комитетов по выяснению и возмещению убытков, причинённых мирному населению мятежом 1916 г. Этим комитетам предписывалось определить убытки и выявить всё, “что может быть обращено в продажу из имущества мятежных туземцев”. [(171), стр. 300]. Комиссии состояли из представителя администрации, местного мирового судьи, податного инспектора, настоятеля церкви, одного из учителей и трёх выборных представителей от города или сельского общества.

Беднейшим семьям, по удостоверениям обществ, были розданы лошади и коровы по количеству угнанных голов. Но это возмещение не могло полностью компенсировать понесённый ущерб, так как киргизский скот ни по своей породности, ни по состоянию не соответствовал породам скота русского населения. Не обходилось и без обманов. Начальник Аулиеатинского уезда отмечал: “Насколько сведения убытков дуты, видно из того, что когда пристав спрашивал отдельно мужа и жену, то один из супругов показал, что погибло 50 пудов, а другой – 400 пудов пшеницы”. [(173), стр. 48].

Суды над восставшими.

Начались суды над бывшими повстанцами. По делам о восстании в Туркестане были привлечены свыше трёх тысяч человек, осуждены – 872 человека. Уже только две эти цифры говорят об отношении правосудия к восставшим. К смертной казни приговорили 347 человек. Законом за участие в восстании предусматривались широкие пределы наказаний в зависимости от различных обстоятельств, сопровождающих такие восстания, – от смертной казни и пожизненной каторги до освобождения от наказаний. Причём последнее было не красивым заявлением, а широко применялось на практике.

 7-го марта 1917 года Куропаткин сообщал Министру юстиции и начальнику Главного военно-судного управления: «Туркестанским военно-окружным и временными военными судами по всем делам о восстании туземцев было приговорено к смертной казни 347 подсудимых. Тридцати двум подсудимым смертная казнь мною утверждена. О приведении приговора в исполнение шести осуждённых уведомления ещё не получено. Двум осуждённым исполнение приговоров приостановлено по законным причинам. Последнее моё утверждение приговора к смертной казни последовало 30-го января сего года». [РГИА, ф. 1405, о. 530, д. 1068, л. 24].

Из 347-и смертных приговоров Куропаткин утвердил только 32. Эту цифру – 32 утверждённых смертных приговора – многие исследователи, говоря о жестокости подавления восстания, скромно умалчивают, называя только первую. А судя по тексту телеграммы, возможно, даже 24: восьмерым приговорённым в связи с амнистией приговор, возможно, не был приведён в исполнение. В опровержение характеристики Куропаткина, как «палача восстания», кроме приведённого факта, приведу ещё один пример, взятый из воспоминаний В. Клемма, заведующего Среднеазиатским отделом МИДа:

 «После свержения царя Временное правительство оставило Куропаткина начальником Туркестанского края. Но Комитетом солдатских и рабочих депутатов он был смещён только потому, что был представителем царского режима. С ним обошлись достаточно мягко, подвергнув его домашнему аресту в том же генерал-губернаторском доме. Коренные жители, которые с уважением относились к Куропаткину, тайно явились к нему и предложили выступить против революционеров и восстановить его в должности. Но Куропаткин, желая избежать кровопролития, попросил их не устраивать столкновений». («Вопросы истории», 2004, №12, стр. 13). «Палача восстания» коренные жители стремились бы растерзать, а не предлагать ему защиту.

К каторжным работам приговорили 168 человек; к исправительным арестантским работам – 228 и к тюремному заключению – 129 человек. [(186), стр. 87]. Но эти данные не совсем полные. В них не вошли сведения об осуждённых военно-полевыми судами в Семиреченской области, решения которых во время восстания не представлялись на рассмотрение генерал-губернатора. А ведь были ещё и самосуды. Так, в Пишпеке, буквально в день приезда начальника края, на базарной площади группа крестьян расправилась с киргизом, опознав в нём, якобы, бывшего повстанца [(161), №233 о  28.10.1916 г.]. В городе Верном 9-го сентября был приведён в исполнение приговор военного суда над Бекбулатом Ашикеевым, который был приговорён к смертной казни через повешение, как руководитель восстания, объявивший себя ханом.

О причинах и корнях жесткого подавления восстания уже говорилось ранее. Не отрицая этого, рассмотрим репрессии после подавления восстания, которые имели и оборотную сторону медали, о чём, делая упор на жестокость подавления восстания, большинство исследователей умалчивают. Наказания за преступления, совершённые на транспорте, против караула и в военное время, устанавливались по законам военного времени, поэтому и были вынесены смертные приговоры. 

Окончание в 19-ой части  http://belovodskoe-muh.ucoz.ru/publ/vosstanie_1916_goda_v_chujskoj_doline_chast_19_aja/1-1-0-145

Категория: Мои статьи | Добавил: Борис (12.11.2011)
Просмотров: 868 | Рейтинг: 1.0/1
Всего комментариев: 0