Главная » Статьи » Мои очерки

ВОССТАНИЕ 1916 ГОДА В ЧУЙСКОЙ ДОЛИНЕ. ЧАСТЬ 22-ая.

Продолжение, начало в 1-ой части.
Подтверждает это и сын крестьянина Бородина, 15-и лет, который был взят в плен повстанцами: «Киргизы двинулись к границе огромной толпой. У границы они, не рассчитывая на пропуск их через границу, бросили всех русских пленных. Пленных было человек 12 – 15, женщины и дети. Брошенные пленники побрели назад, домой, но их встретили киргизы, вооружённые винтовками, и всех побили. Я, будучи ранен из ружья, спасся, притворившись мёртвым». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 49, л. 41]. Вот показания других пленников, побывавших в плену у восставших. Макар Ефимович Пенин, из села Тарханского Пржевальского уезда, 15 лет:

"От киргиза, забравшего меня в плен, я убежал, но попал к киргизу нашего села Ахмату, который привёз меня в Уч-Турфан, где от него меня отобрали сарты и продержали в Уч-Турфане пять дней, склоняя меня остаться у них. Я не согласился, и они за это хотели меня убить. Но пришёл какой-то сарт и уговорил их передать меня русскому аксакалу. Меня передали русскому аксакалу и вместе с другими русскими отправили в Кашгар». [Там же, д. 39, л. 1об]. Аксинья Федосьевна Колтун из села Тарханского Пржевальского уезда, 14 лет: "Киргизами я была уведена в Китай, где была отыскана людьми, посланными драгоманом консульства, и приведена в город Уч-Турфан, затем оттуда доставлена в Кашгар». [Там же, л. 2об].

Необычен и показателен рассказ о пребывании в плену мещанки города Пишпека, Анны Ефимовны Помогаловой, возвращённой из Китая в ноябре 1916 года Кашгарским консульством в числе 18-и пленников. «Я была содержательницей почтовой станции. (Был у меня) знакомый киргиз Салман, который хорошо говорит по-русски и неоднократно бывал у меня. Когда поднялся бунт, киргиз Салман приехал ко мне и сказал: «Чтобы тебя, бабушка, не убили киргизы, поезжай со мной, я тебя в обиду не дам, а девушка, твоя кухарка, тоже поедет с нами, я ее возьму в жены. Я, было, не хотела идти, но девушка просила не покидать ее, тогда я согласилась и пошла.

«Однако в пути киргиз меня бросил, ссылаясь на то, что нет лошадей, чтобы меня везти, так как у него семья большая. Мне пришлось идти пешком в незнакомых местах и совершенно одинокой. Долго я бродила по горам, заходила каждый раз в киргизские юрты просить хлеба, пока, наконец, совершенно неожиданно не дошла до китайского города Уч-Турфана, где встретила сарта, говорящего по-русски, которого попросила довести меня до китайского начальника. Меня передали русскому аксакалу и на другой день отправили в Кашгар. В горах у киргизов я видела много русских. От киргизов приходилось переносить немало побоев и оскорблений». [ЦГА РУз, ф. И-1, о. 31, д. 1100, л. 207об].

Необычность этого случая в особенности попадания женщины в плен, показательность в том, что даёт общую картину нахождения русских в плену. Боясь погромов, и ради своей знакомой она уходит в Синьцзян, где поручителем была брошена на произвол судьбы. Ещё раз показан раскол среди восставших: в скитаниях рассказчицы одни киргизы помогали ей, другие – избивали. Но, к счастью, всё закончилось благополучно – она вернулась на родину. У меня есть ещё рассказы других женщин об их пребывании в плену. Но я не стал их приводить, потому что в них нет новых дополнений, повторяют уже сказанное: грубо обращались, плохо кормили, пытались обратить в мусульманскую веру, насиловали. И что примечательно – не встретил указаний, что заставляли много работать. Но даже без этого, налицо явные признаки рабства, а некоторые исследователи ещё обсуждают – восстание было прогрессивным явлением или нет.

Военный министр Шуваев сообщал: «Бежавшие в Китай волости Пишпекского и Пржевальского уездов расположились в Кашгарской провинции и в долине реки Каркара, где у киргизов осталось свыше двухсот пленных женщин и детей. Киргизы скрывают пленных, стали продавать их китайским подданным. Были случаи убийства пленных из-за недостатка провизии. Число пленных в долине Текеса неизвестно, к их освобождению должен принять меры консул в Кульдже". [ЦГА КырР, ф. И-75, о. 1, д. 42, л. 19]. Эту же цифру – свыше двухсот пленных, находящихся в Китае – подтверждало и консульство в Кашгаре. [Там же, д. 46, л. 40]. Руководители восстания препятствовали и возвращению беженцев назад, и выдаче пленных. Отрядом П. В. Бычкова, посланным в Синьцзян для поимки руководителей восстания и освобождения русских людей из плена, было возвращено всего 65 человек. [(173), стр. 101].

В июне 1917 года представителям Пишпекского уезда, посланным в Китай для розыска пленных, повстанцами было оказано сопротивление. Удалось освободить только двух человек. [(160), неоф. часть №168 от 29.07.1917 г.]. Сотрудник Пржевальского охранного отделения докладывал: «Во время пребывания в г. Нарыне я получил от частных лиц сведения, подтвердившиеся при допросе свидетельницы, учительницы Вассы Васильевны Игнатовой, о случаях избиения киргизами русских пленных, уведённых ими в Китай, с целью избавиться при обратном переходе границы от свидетелей их зверств». [ЦГА РУз, фонд Туркестанского охранного отделения, о. 1, д. 1788, л. 53 – 59]. Но были и необычные случаи. Одна русская женщина не пожелала расстаться со своим новым мужем и вернуться в Россию. [(173), стр. 102].

Насколько было серьёзным положение c пленными, взятыми восставшими во время восстания, говорят следующие факты. В сентябре 1917 года, уже через год после подавления восстания, проходил первый съезд Пишпекского земельного комитета. Кроме вопросов, касающихся деятельности именно Земельного комитета (земельная реформа, земельно-водные взаимоотношения, общественные запашки свободных земель и др.) бурно обсуждался, но, всё же, закончившийся мирно и вопрос русско-киргизских взаимоотношений. Русские депутаты дали слово всеми мерами содействовать восстановлению дружеских отношений, а киргизские – забыть прошлое и способствовать розыску пленных. [(160), №210 от 21.09.1917 г.].

Комиссар Пишпекского уезда, предупреждая киргизов уезда о шайках солдат, занимающихся грабежами под видом розыска пленных, заявлял: «Розыск пленных производят особые экспедиции, снаряжаемые на средства государства». [(160), №287 от 23.12.1917 г.]. Если киргизские депутаты обещали способствовать розыску пленных, если организовывались специальные экспедиции для поиска пленных, и у людей ещё оставались надежды на возвращение своих близких, значит и декабре 1917 года всё ещё находились русские люди в плену.

Но были и необычные случаи. Одна русская женщина не пожелала расстаться со своим новым мужем-киргизом и вернуться в Россию. [(173), стр. 102]. Наверное, об этой женщине упоминает И. А. Чеканинский в свои воспоминаниях. Российский учёный Иван Алексеевич Чеканинский в годы гражданской войны был призван в качестве писаря в ряды Белой армии, вместе с который ушёл в Синьцзян. В 1921 г. он вернулся обратно и жил сначала в Казахстане, потом – в Киргизии, занимался изучением восстания 1916 г. Однажды в Синьцзяне на одном из пастбищ он случайно встретился с семьёй кочевника.

«Из разговоров я узнал, что это были киргизы, состоявшие до 1916 г. русско-подданными, проживавшие в Пржевальском уезде и бежавшие оттуда в Китай после обоюдной с русскими жестокой расправы, вызванной мобилизацией их на тыловые работы. Я был глубоко поражён, когда среди киргизов увидел в киргизской же одежде совершенно русскую женщину, ещё молодую, не потерявшую красивые черты лица. Эта женщина, уже неправильно говорившая по-русски, оказалась действительно русской женщиной, взятой в плен бежавшим из России отцом Базарбая и ставшая его женой. По-видимому, она не сетовала на свою судьбу, так как грусти на её лице не было заметно, и она, так же, как и другие, весело смеялась и бегала с киргизками по степи». [ЦГА КырР, ф. 954, оп. 1, д. 9, л. 114-115].

Положение беженцев в Китае.

Продолжаю рассказ о положении беженцев в Синьцзяне. Не только китайские власти, но и китайские калмыки, пользуясь беззащитностью киргизов, тоже стали грабить их. Но все эти трудности касались простых беженцев. Тогда как манапы, благодаря награбленным богатствам до восстания у простого народа и во время восстания у русских, жили благополучно. Были замечены случаи, когда манапы продавали китайцам русские деньги курджунами. [ЦГА КырР, ф. И-75, о. 1, д. 32, л. 4]. В этих трудных условиях среди бежавших начался раскол. Вспомнились прежние распри, отдельные роды начали грабить друг друга.

В разногласиях одни по-прежнему хотели оставаться в Китае, другие решили вернуться назад и сдаться на милость русских властей. После решения восставших возвратиться им были поставлены, в общем-то, терпимые условия: вернуть всех пленных, сдать оружие, поставить по 200 лошадей от каждой волости (в знак покорности или в виде штрафа, пусть читатель решает сам) и выдать главарей восстания. [РГИА, ф. 432, о.1, д. 69, л. 54]. Терпимые потому, что волость – это, в среднем, 1000 юрт, по одной лошади от пяти юрт. Но последнее условие – выдать руководителей восстания – взволновало главарей.

Российский генконсул в Кашгаре писал по этому поводу: «Мною было послано несколько лиц на места стоянок (беженцев – Б. М.) к перевалам Кельбебук и Упаталкан и в местность Чакмак. Посланным было поручено убедить беженцев добровольно возвратиться в Россию, где к ним, в случае их невинности, русские власти будут относиться по-прежнему. Насколько миссия этих лиц оказалась удачной в вышеназванных местностях, где было достигнуто почти полное возвращение беглецов, настолько она оказалась безрезультативной в Уч-Турфанском районе. Это объясняется присутствием в этом пункте главарей мятежа, опасающихся возмездия для себя и поэтому запугивающих желающих возвратиться». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 46, л. 35].

Несмотря на бедственное положение беженцев в Китае и призывы властей вернуться, манапы, опасаясь возмездия по отношению к себе со стороны русских властей, всячески препятствовали возвращению страдающих домой, запугивали и преследовали и желающих вернуться. Манапы распространяли слухи о наличии русских войск, стреляющих по всем, кто появлялся на границе, и лишают возможности направить уполномоченных к русским властям для переговоров, к чему они руководители восстания, якобы делали неоднократные попытки. Российский генконсул в Кашгаре, наоборот, отмечал, что переговоры с представителями от беженцев (а это, естественно, были представители манапов, комбедов тогда ещё не было) о возврате в Россию не достигли цели, «несмотря на такое желание со стороны беженцев». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 46, л. 34].

О терроре манапов против беженцев говорил и начальник Нарынского участка полковник Колосовский: «Беглые манапы, сознавая тягость своей вины, настроены против России крайне враждебно и стараются поддерживать злобу в среде простых киргизов, которые в массе раскаиваются в своём преступлении и готовы исполнить все требования русского правительства, за исключением выдачи своих главарей, так как последние хорошо вооружены сами и имеют личный конвой вооружённых приверженцев. . . . Манапы ведут между собой хвастливые разговоры и стараются поддерживать в простом народе уверенность, что они после 10-го мая будущей весны, когда откроются горные перевалы, при помощи Китая вновь сделают набег на русские пределы, где и утвердятся окончательно в виде самостоятельного государства». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 32, л. 3об].

В Синьцзян посылается отряд во главе с Бычковым, чтобы выловить руководителей и активистов восстания и доставить их в Россию. Но особых результатов достигнуто не было. Главные руководители восстания, манапы, откупились у китайских властей, и оно их не выдало. После прибытия в Кульджу отряда Бычкова для поимки руководителей восстания, они вторично бросили, теперь уже беженцев на чужбине, и некоторые из них бежали в Афганистан. Так, например, Шабдановы, вручив крупную взятку, ушли на юг Кашгарии. Причём даотай Чжи, получив взятку, предупредил братьев Шабдановых и помог им бежать в горы, предоставив проводников. Было арестовано всего 12 человек, которые обвинялись в грабежах, поджогах и уводе пленных. [(44), стр. 96].

В результате, беженцы стали возвращаться неорганизованно, разобщёнными, что привело к новым, дополнительным трудностям и жертвам, о которых говорит Шкапский в своей записке о восстании: «Возвращающиеся из китайских пределов киргизы представляются вполне дезорганизованными. Обобранные, ограбленные (в Китае – Б. М.), голодные возвращаются киргизы на родину, устилая свой путь трупами. Уже упомянутый выше солдат Лаврентьев, комиссар Джаркентского Исполнительного комитета, в своём докладе пишет: «Выезжаем из селения Владиславского и въезжаем в долину р. Текеса. Картина одна и та же: по сторонам дороги и на самой дороге валяются трупы людей и животных. Тут же встретились два трупа – женщина с младенцем, который лежит у неё на груди». [РГИА, ф. 1291, о. 84, д. 57, л. 7].

Некоторые исследователи и эти факты молчаливо ставят в вину карательным отрядам. Но в этом, ни русской администрации, ни армии вины нет. В этом вина главарей восстания, не пожелавших отвечать за свои деяния, бросивших своих родовичей и сбежавших. Хотя в этих фактах были и редкие исключения. В этой же записке Шкапский приводит в пример манапа Кыдыра: «В верховьях рек Джергалана и Тюпа 1-го июня я был в трёх местах. В одном месте собралась почти вся Тургенская волость. Она возвратилась в сносном состоянии: юрты целы, имеется скот, во многих местах бегают детишки, заметно присутствие молодых женщин и взрослых девушек. Во главе этих киргиз стоит старый манап Кыдыр, которому и обязаны киргизы тем, что возвратились не нищими». (РГИА, ф. 1291, о. 84, д. 57, л. 7).

Другой факт, приводимый Шкапским: «Вследствие добровольных соглашений с киргизами, как это было в Джаркентском уезде, где на почве снабжения крестьян скотом в размере 10 голов баранов, двух лошадей, двух быков и двух коров на каждый двор, состоялось примирение между киргизами и русскими». (Там же л. 3). К сожалению, автор не уточняет, уходил ли этот род в Китай, потому что достаточно солидное возмещение (по шесть голов крупного скота и по 10 баранов на каждый двор села) говорит о сохранённом скоте. Во всяком случае, первый пример показывает, что были родоправители, которые не бросили своих сородичей, сумели организовать уход в Китай, защититься там от грабежей и благополучно вернуть свой род обратно.

Оказавшись в безвыходном положении на чужбине, гонимые со всех сторон, беженцы, в большинстве, вынуждены были возвращаться обратно. Положение возвращавшихся беженцев так же было плачевное. Ограбленные на чужбине, их обратный путь был усеян могилами умерших от голода. В своих стойбищах, куда они возвращались, брошенные ими посевы хлебов и запасы корма для скота погибли, зимние стоянки разорены. Голые они прибывали на голое место. Был объявлен сбор пожертвований в помощь беженцам, вернувшимся из Китая в Семиречье. Но местная администрация, казаки и крестьяне встречали беженцев враждебно, требуя возмещения убытков от погромов.

Грабили не только русские, но, пользуясь безвыходным положением беженцев, грабили и свои манапы. Участник восстания в Кочкорской долине вспоминал: «Таял народ наш в Китае, как лёд на горах. Я собрал семей тридцать и уговорил их обратно. Решились. Старые Арсы встретили нас неприветливо. Самым сильным из нас считался тот, кто насчитывал десяток – другой баранов. А манапы жили ещё лучше прежнего. Скот их был цел, батрака можно было купить за грош. Наши люди шли в кабалу. А некоторые отбились от манапов и стали их грабить. Я тоже прятался от манапов и баев, потому что я их грабил. Жил в горах». («Советская Киргизия» №71 от 27.03.1935).

О. Ибраимов в статье «Неизвестный геноцид» («Слово Кыргызстана» от 20.04.1991 г.) пишет: «О, если бы знали те из кыргызов, которые легковесно поддались провокации манапов, спешно объявивших себя ханами, какой ужасной трагедией обернётся народу их деяние. Увы, у истории нет сослагательного наклонения. У неё нет «если бы да кабы». У неё есть только факты, подчас лишённые всякой логики». Совершенно верно! Провоцировать людей на заранее обречённое восстание; нападать на своих русских соседей; отступать в Китай, который всегда видел киргизов, как объект сбора дани; уходить к жителям, на которых вчера делали набеги и грабили; кочевать в сентябре, когда перевалы закрыты снегом – действия, «лишённые всякой логики». А потом эти нелогичные поступки сваливать на выдуманный геноцид.

О продаже детей беженцами.

Как уже говорилось, всего бежавших из Семиречья в Китай (киргизов и казахов) было около 150-и тысяч. Положение беженцев в Китае оказалось очень затруднительным. Потеряв при отступлении через перевалы почти всё своё имущество, они пришли в Китай совершенно разорёнными. Китайские власти смотрели на беженцев, как на источник наживы. О трагизме положения говорит тот факт, что киргизы были вынуждены продавать последнее оставшееся имущество, даже своих жён и детей, отдавать для выживания. Были случаи, когда беженцы своего ребёнка отдавали китайцам за пуд пшеницы. [(160), неоф. часть, №36 от 15.02.1917 г.]. Сотрудник Российского консульства в Кашгаре Г. Ф. Стефанович докладывал:

«Потеряв свои стада – главное богатство и достояние – киргизы очутились здесь в бедственном положении. Они начинают продавать самое необходимое из домашнего обихода: кошмы казаны, чайники, сёдла и прочее. На почве недоедания у них начинают появляться эпидемии брюшного тифа, цинга и прочее. Чтобы избавиться от лишних ртов и тяжёлой ноши в пути, киргизы начинают бросать на дороге и в местах стоянок малолетних детей. Девочек же и мальчиков свыше 12 лет продают местным сартам по 30 – 40 руб.». [АВПРИ, ф. Консульство в Кашгаре, оп. 630, д. 28, л. 10].

Следующему сообщению я бы не поверил, если бы оно было сделано с целью создать негативный образ повстанцев. Но он было заявлено с сочувствием к ним, с целью помочь терпящим бедствие восставшим. Председатель Туркестанского комитета Временного правительства Н. Н. Щепкин обратился в Петроград с просьбой о помощи беженцам: «Полученные Комитетом сведения свидетельствуют, что возвращающиеся из Китая киргизы нуждаются в безотлагательной помощи. Среди них на почве голода развивается значительная смертность, наблюдались случаи зарывания живых детей. Туркестанский Комитет признаёт необходимым оказать дальнейшую немедленную помощь возвращающимся из Китая киргизам на что просит спешно ассигновать ещё сто тысяч рублей в его распоряжение». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 42, л. 23]. Возможно, это было сделано отчаявшимися родителями с целью не обрекать ребёнка на долгие мучения.

А вот факт, вызванный не трудностями на чужбине заставляет сделать небольшое отступление. Священник села Преображенского Пржевальского уезда, рассказывая о бое возле своего села с отступающими киргизами, сообщает: «Часов в 5 утра начался бой, продолжавшийся до 4-х часов пополудни. Киргизы упорно защищались, но, наконец, обратились в бегство, бросая на пути не только своё имущество, но и детей, и жён». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 88]. Исследователи, приводя факт продажи беженцами своих детей в Синьцзяне, этим подчёркивают их трагическое положение. Не умаляя трагизма положения беженцев, хочу обратить внимание на разность нравственных ценностей.

С батыева нашествия, если не раньше, на Руси в трудные моменты в первую очередь спасали женщин и детей. Это было не требование этикета – уступить место, пропустить вперёд. Наоборот, в этом отношении европейские наблюдатели считали «русичей» грубыми, дикарями. По-старославянски жена – «берегиня», сберегающая домашний очаг. Поэтому спасение женщин и детей было способом выживания рода, стремлением к сохранению общины, а впоследствии государства, действием, правилом, переросшим, в конечном итоге, в русский патриотизм. В подтверждение этого обычая можно привести много фактов из истории России, я приведу именно из восстания 1916 года. В противоположность этому, вот как женщина, проезжавшая из Пишпека в Верный, описывает действия оборонявшихся при нападении восставших на станцию Отар:

«Поместили нас в две маленькие комнаты, где кроме нас (женщина ехала с двумя детьми и попутчиком, отпускным солдатом – Б. М.) было 10 мужчин, 12 женщин и 15 детей. Детей поместили в подполье, баб посадили в кучу за столом. Мужчины вооружились кто топором, кто вилами, а кто просто палкой». [(206), №67 от 04.10.1916 г.]. А вот рассказ о спасении случайно проезжавшими казаками пострадавшей семьи с Кумбель-Атинской почтовой станции: «Казаки впрягли одну из своих лошадей в сохранившуюся бричку, посадили в неё женщину с детьми и поехали в сторону нашего села (Столыпино – Б. М.)». [(206), №83 от 25.10 1916 г.]. В дальнейшем отступлении жителей из Столыпино Интендантский мост через Чу оказался разрушенным. Женщин и детей через бурную реку переправляли казаки с опасностью для собственной жизни.

Священник села Столыпино (Кочкорка) Зимовнов, рассказывая о бегстве столыпинцев по Боомскому ущелью в Токмак под обстрелом восставших киргизов, сообщает: «Взрослые бежали пешком, а дети ехали (на восьми оставшихся подводах – Б. М.). Обувь на людях почти вся по камням побилась, поэтому бежали босые. У многих лилась кровь из ног». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 83]. Обращаю внимание, беженцы разбили ноги в кровь, но детей везли на подводах. Подобный факт сообщает священник Соколовского прихода Пржевальского уезда, рассказывая о бегстве своих односельчан в Пржевальск: «Все беженцы оказались пешие. А к тем счастливцам, которые оказались с подводами, пришлось навалить кучу детей». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. №2767, л. 96].

Обратите внимание, что «счастливцы» не препятствовали использованию своих подвод для детей. Эти факты говорят не столько о снисхождении к физической слабости детей, сколько про заботу о будущем своего рода русского. Спасшиеся от нападения повстанцев в Боомском ущелье при захвате обоза с оружием прибыли в Рыбачье, кода жители села, спасаясь от восставших, на лодках отправлялись в Пржевальск. Всем беженцам мест в лодках не хватило. Посадив женщин и детей в лодки, мужчины остались на берегу, обрекая себя на верную гибель, потому что они сражались с повстанцами и при нападении на обоз, и стрельбой прикрывали от восставших отплытие беженцев.

Киргизский историк Таалай Исманов откровенно говорит: «Я сам патриот своей страны, но мне непонятно, как могли кыргызы продавать своих детей в Китае, чтобы самим выжить. Да лучше бы себя продавали, чтобы спасти детей. Лично я бы так поступил». http://www.24kg.org/perekrestok/184903-vosstaniendash1916-dokopatsya-do-istiny.html В другом документе, подтверждающем продажу беженцами своих детей, читаем: «Оказавшись в отчаянном положении, беженцы вынуждены были продавать дочерей и жён по самой скудной цене: от 25 до 200 рублей». [ЦГА РУз, ф. 17, о. 1, д. 236, л. 9]. Не совсем ясно, о чём сожалеет автор: о том, что беженцы вынуждены были продавать своих дочерей, или о том, что «по самой скудной цене».

А основания для такого сомнения есть, потому что несколько иные нравы были у кочевых обществ Востока того времени, у которых продажа детей существовала не только в трудные периоды, но и в спокойные годы. На заседании Комитета Министров 13-го октября 1806 года Министр внутренних дел поднял вопрос о «прекращении производимой некоторыми киргизцами из российских подданных (казахов – Б. М.) продажи собственных детей в неволю хивинцам». [РГИА, ф. 1263, о. 1, д. 4а, л. 112]. Обращаю внимание, что не захваченных в плен, а своих собственных детей; не передача на обучение, а продажа в неволю. Комитет посчитал «полезными меры, предлагаемые Министром внутренних дел», состоящие из пяти пунктов. Приведу два из них.

Второй пункт: разрешить россиянам, «желающим покупать малолетних детей киргизских с тем, чтобы они, достигнув 25-илетнего возраста, получали свободу». Насчёт покупки детей напомню, что крепостное право было отменено в 1861 году. А вот получение свободы по достижению 25-и лет – интересный факт. Купленный русский ребёнок мог получить вольную только по прихоти барина, а казахский – по достижении 25-илетнего возраста, независимо от желания его купившего. Это намёк тем, кто делает упор на колониальную политику России. Четвёртый пункт: детей «покупать и отдавать для образования в военно-сиротские дома». [Там же, л. 113].

После рассмотрения предложения Министра внутренних дел Комитетом Высочайше было дозволено «всем российским подданным свободного состояния покупать и выменивать на Оренбургской линии киргизских детей». В 1819 г. Государственный Совет распространил этот указ и на «калмыков и других азиатцев вымениваемых у киргизцев». (Весь Казакстан. Справочная книга на 19131 г. Алма-Ата. 1931 г., стр. 15). Летом 1872 г. при осмотре одного из караванов, проходившего через Нарынское укрепление в Кокандское ханство, была обнаружена и освобождена 12-илетняя киргизская девушка-рабыня, купленная в Иссык-Кульском уезде за 35 баранов. (Публикации по Семиреченской области» от 01.07.1872 г. №27).

Далее уже для тех, кто сочиняет сказки о геноциде киргизов со стороны России. Могут сказать, что заботливое отношение к детям было на правительственном уровне, это в законе, а в жизни – другое. В опровержение, напомню, что сыны полков были не только в Великую Отечественную войну, но и до революции. И даже больше, известна трогательная история о турецкой девочке Айше – Марии Кексгольмской, в замужестве Шлеммер. Во время Русско-турецкой войны 1877-78 гг. была случайно найдена и подобрана русским солдатом рядом с умирающей матерью, и в дальнейшем удочерена и воспитана Кексгольмским гренадерским полком.

Ещё два случая, более близкие нам по географическому положению. В 1864 г. состав отряда Черняева, наступающего против Кокандского ханства, была включена научная экспедиция, в состав которой входил и художник М. С. Знаменский. На него была возложена обязанность зарисовывать «планы и виды» местностей и укреплений, занятых русскими войсками. Кроме этих работ, выполняемых по служебному заданию, художник вёл личный дневник. В этом дневнике он описывает интересный случай, характеризующий и сам поход, и русских солдат.

«Все жители Мерке, узнав, что идут русские, убежали в Аулие-Ата, бросив всё. … У крепостных ворот стоят двое караульных казаков, поставленных начальством в предупреждение расхищения жалких остатков. У этих ворот на маленькой платформе, словно на пьедестале, сидел тоже брошенный на произвол судьбы сухонький мальчик с большими чёрными глазами. Вскинул он на нас глаза и снова принялся с жадностью за сухари, данные ему солдатами. Солдаты, как мне говорили, считают долгом принимать на своё попечение подобных подкидышей и кормят на перерыве, иной раз лишая себя последней котомки, чтобы уложить беднягу помягче». Второй случай уже в крепости Аулие-Ата описан офицером, участником похода.

4-го июня 1864 года, после отказа от предложения сдаться, штурмом была взята крепость Аулие-Ата (Тараз). Вот как описывает положение в крепости после штурма участник похода Г. Сярковский, командовавший передовым ударным отрядом, который штурмовал главные ворота крепости и цитадель. «Все наши потери при штурме ограничились двумя стрелками нашей роты. (Сярковский говорит о потерях в своём отряде, состоявшем из двух рот, – Б. М.). Потеря же коканцев весьма значительна: отрядные врачи Мациевский и Левицкий несколько дней делали перевязки раненым. К сожалению, в числе последних были женщины и дети. Раненым женщинам и детям офицеры давали чай, сахар; с пленными наши солдаты делились последним сухарём».

Положение в Семиречье после восстания.

В отчёте Туркестанской епархии за 1916 год так оценивалась обстановка в Туркестане после восстания: «Тягота великой мировой войны с внешними врагами, общая для всей России, для Туркестанской епархии усугубилась междоусобною бранью русского населения края с инородцами. В пламени киргизского мятежа погибло до 50 населённых местностей, пролилась кровь нескольких тысяч русских людей (в некоторых местах вырезано три четверти всего населения), осквернены наши святыни, нарушен транспорт по железным и грунтовым дорогам, уничтожены хлеба, потоптаны покосы, уведён скот, поруганы честь и достоинство русского имени в стране, принадлежащей России. Запасы продовольствия и предметов первой необходимости сократились, дороговизна жизни удвоилась». [РГИА, ф. 796, о. 442, д. 2767, стр. 112].

Ещё боле пагубные последствия восстания 1916 года были в Семиреченской области. Здесь было разрушено, разграблено и сожжено много русских сёл и киргизских зимовок. Заведующий Верненским розыскным пунктом В. Ф. Железняков в ноябре докладывал: «Общее настроение тяжёлое. Обострённые отношения туземцев к русскому населению и обратно. Отношение к администрации отрицательное как со стороны русских, так и со стороны туземцев». [РГИА, ф. 1292, оп. 1, д. 1933а, л. 491]. Русские селения, подвергшиеся нападениям восставших, потеряли 90% скота. [РГИА, ф. 1284, о. 194, д. 40, л. 14]. Газета "Семиреченская жизнь" в ноябре 1916 г. сообщала:

«Многие селения лежат в развалинах. Тяжёлое впечатление производят груды обгорелых зданий с торчащими колоннами печей. Крестьяне живут в наскоро приспособленных для жизни сараях или в киргизских юртах. В ещё более худших условиях живут крестьяне, покинувшие свои разорённые селения. Так, жители селений Столыпино и Бело-Царское, находившихся в Кочкорской долине, а также селения Рыбачьего, поселившись по постановлению Пишпекского исполнительного комитета на землях киргиз Тынаевской волости, живут в шалашах из палок и холста, или под телегами, прикрытыми пологами. Оставить людей жить в таких условиях (в зиму – Б. М.) невозможно». (РГИА, ф. 1291, о. 84, д.57, л. 3). «Пишпек, Токмак и уцелевшие селения к западу от Пишпека переполнены пишпекскими и пржевальскими беженцами. Топлива нет». [(206), №72 от 11.10.1916 г.].

Местный комитет по устранению последствий восстания зарегистрировал 12 тысяч русских беженцев. [РГИА, ф. 1284, о. 194, д. 40, л. 15]. В Пржевальском детском приюте, рассчитанном на 30 мест, скопилось 145 детей, лишённых родителей во время восстания. [Там же, л. 15]. Рассказывая о трудностях восстановления почтово-телеграфной связи, вот как описывал в своём рапорте положение в Пишпекском и Пржевальском уездах после подавления восстания уже упоминавшийся Бойченко: «Приступить к восстановлению телеграфного действия от станции Дмитриевская (между Пишпеком и Токмаком – Б. М.) до Пржевальска и от Рыбачьего до Нарына нельзя даже в настоящее время вследствие того, что всё мужское население в Семиречье мобилизовано. Весь Пржевальский и часть Пишпекского уезда совершенно разграблены и сожжены киргизами.

«Оставшееся мужское население перебито, а уцелевшие посёлки с населением заняты исключительно перевозкой войск, провианта и фуража и урывками занимаются уборкой хлеба с полей, который, отчасти, и ныне остался на корню. Фураж для лошадей можно достать на расстоянии 75 – 100 вёрст от линии. Заготовку столбов для телеграфных линий произвести ещё труднее, так как подходящих столбов в продаже нигде не имеется, а те лесные склады, которые существовали раньше в Рыбачьем и на южном берегу Иссык-Куля, сожжены мятежниками». [РГИА, ф. 1289, о. 12, д. 834, л. 130 – 131]. Во время восстания погибло много хлебов, а уцелевший урожай крестьяне боялись убирать, опасаясь нападения восставших. Жатва проводилась общим выходом в поле и под охраной. К тому же для уборки оставшегося урожая не хватало нанимавшихся ранее киргизов-батраков.

В результате, осталось много неубранных полей, которые засыпал рано выпавший в этом году снег. Поэтому, хотя урожай в этом году был хороший, хлеба было собрано гораздо меньше, чем в предыдущие годы. Косвенной характеристикой создавшегося запустения полей служило сообщение охотников о том, что осенью этого года на полях наблюдалось небывалое количество гусей. Другим фактом, характеризующим разорение русского населения, служит обращение исполняющего дела губернатора Алексеева. В рапорте Куропаткину он просил отменить Рождественский пост, так как у крестьян нет запасов овощей. Ещё больший урон понесли киргизы. В районах восстания осталось лишь треть скота и 58% населения [(175), стр. 61].

С 15-го сентября при содействии старейшин и местной буржуазии возобновился набор на тыловые работы. При возобновлении набора дополнительно освобождались от призыва инородцы, состоящие на государственной службе и работающие на оборонных предприятиях. Ещё одним признаком, характеризующем спад напряжения в крае и перелом обстановки в лучшую сторону, было то, что областные газеты края стали печатать информацию о ходе восстания, о том, что произошло в предыдущие дни. До этого в прессе печатались только отчёты о поддержке призыва населением. Однако даже в этой информации проскальзывали сообщения о протестах. Так, “Ферганские ведомости” сообщали, что “представители азиатской части города Ташкента высказали своё возмущение против безумцев, позволивших себе протестовать против набора рабочих”. В октябре распоряжением правительства инородцам было разрешено взамен привлечения на тыловые работы поступать в казачьи части.

Газеты бодро сообщали об активной записи желающих идти на фронт. И в тоже время, губернатор Ферганской области был отстранён от занимаемой должности за то, что в своём воззвании к населению объявил, что призыв касается только лиц, желающих добровольно выполнить эту повинность. О восстании не только не было информации, но даже если и упоминалось, то только иносказательно: “известные события”, “печальные случаи”, “недоразумения” и другие подобные эпитеты. Даже об убийстве в Джизаке уездного начальника Рукина и полицейского пристава Зотоглова «Туркестанские ведомости» сообщили без указания причин, ограничившись туманной формулировкой «погибших ужасной мучительной смертью».

И совсем не было сообщений в центральной печати. 30-го апреля 1917 года «воинские чины», уроженцы Семиреченской области из Свеаборгского пехотного полка, обратились в Исполнительный комитет гор. Гельсингфорса (дореволюционное название Хельсинки, Финляндия) с заявлением «о принятии срочных мер к прекращению беспорядков и погромов, чинимых киргизами в Семиреченской области». Запрос был отправлен в Министерство юстиции, откуда поступил ответ: «Донесений по поводу ныне происходящих в указанной области беспорядков в Министерство юстиции не поступало, а имеется наблюдательное производство о беспорядках среди инородцев, возникших в 1916 г. в разных местах империи, в том числе и в Семиреченской области, на почве призыва населения к тыловым работам». [ГАРФ, ф. 124, о. 42, д. 338, л. 1-2]. Если уроженцы Семиречья узнали о восстании после его подавления, то что тогда говорить о других гражданах страны.

18-го сентября торжественно из Ташкента был отправлен первый эшелон призванных на тыловые работы. В начале октября такой же эшелон из 1043-х человек был отправлен из Верного. [(161), 14.10.1916 г., №222]. Рабочих отправляли на строительство Семиреченской железной дороги, в Пржевальский уезд для пастьбы отбитого у восставших скота. В Пишпекском уезде рабочих отправили на строительство оросительной системы, где прежде работали китайцы, благодаря чему работы в долине реки Чу возобновились. Часть призванных рабочих была направлена на уборку хлебов с брошенных полей и на восстановление разрушенных крестьянских хозяйств. 29-го октября из Беловодского походным порядком на железнодорожную станцию Черняев (Чимкент) была отправлена первая партия, около тысячи человек пишпекских киргиз. [РГИА, ф. 1292, о. 1, д. 1933-а, л. 380].

Рабочим, отправленным за пределы области, ввели небольшие дополнительные льготы. Например, приказом генерал-губернатора, в виду отдалённости от железнодорожных станций посадки, подённая оплата (1 руб. – Б. М.) считалась не со дня посадки в эшелон, а со дня отправления со сборного пункта. Но уступки не всегда помогали, протестные действия продолжались. Прокурор Ташкентской судебной палаты 26-го октября сообщал: «В настоящее время набор рабочих для армии проходит внешне при сравнительном спокойствии туземцев, без крупных проявлений недовольства с их стороны».

Однако он тут же добавляет, что внешнее спокойствие туземцев «не доказывает проникновения в их среду мысли о необходимости для них, как подданных России, оказывать содействие делу государственной обороны. Все внешние проявления, будто бы патриотических чувств, и выражения в настоящее время жертвовать всем на пользу России – находятся в полном противоречии с усиленными стараниями всех, для кого это только возможно, избавиться от возложенной на них повинности». Так, призванные из Старо-Чуйской волости Пишпекского уезда Бектембай Актаев, Чомой Саргапов, Алыкбек Куандуков и Буралке Боромбаев за побег с пути следования на тыловые работы были на три месяца посажены в Пишпекскую тюрьму.

Поэтому положение оставалось напряжённым. Продолжались отдельные вспышки восстания. Так, казаками станицы Самсоновской был задержан киргиз, который поджигал степь и хлеба. [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 4639, л. 67]. 12-го октября было совершено нападение на полевой патруль Кегетинской заставы Токмакского участка. Унтер-офицер патруля К. Елисеев был убит, рядовой А. Тараненко ранен, их винтовки забрали. [РГИА, ф. 1405, о. 530, д. 935, л. 23]. Десятник П. Ф. Загумённых в октябре писал Начальнику изысканий: «Ввиду мятежа киргиз, ездить в местах, ненаселённых русскими, без оружия и конвоя весьма опасно. Поэтому прошу выдать мне оружие и дать распоряжение о снабжении конвоем при поездках». [РГИА, ф. 432, о. 1, д. 71, л. 39].

Приезд Куропаткина в Семиречье.

9-го октября в Семиречье выехал генерал-губернатор края Куропаткин. Вот как описывают “Туркестанские ведомости” его проезд по Беловодскому участку: “Рано утром 12-го октября Генерал-адъютант Куропаткин въехал в пределы Семиреченской области у станции Карабалты, где был встречен губернатором и чинами уездной администрации. По всему пути до Пишпека высокого гостя встречали многочисленные крестьянские депутации, подносившие хлеб-соль; немало было и туземных депутаций. Всем русским генерал-губернатор Куропаткин настойчиво советовал успокоиться, заняться обыденным мирным трудом и возобновить добрососедские отношения с киргизами. Всюду он указывал, что подошедшие войска обеспечат спокойствие русского населения, что администрация добьётся выдачи главарей мятежников и примерно их накажет, но русским нет основания обвинять в мятеже всю туземную массу.

«Главарей-волков необходимо переловить, а что касается массы, то их можно простить. В этом смысле я буду доносить и Государю. Конечно, это не касается Пржевальского уезда и Загорной части Пишпекского уезда, где мятежники пролили слишком много русской крови и где, поэтому, будут наказаны все волости. Всё побережье Иссык-Куля и долина Кебени будут навсегда отняты у киргиз, и мятежники будут сдвинуты в горы Нарынского участка. Это суровое наказание – лишение мятежников земли – будет достойным для них возмездием. Но там, где беспорядки были не очень сильны, там не следует увеличивать искусственно размеры бедствия. Горе, постигшее Семиречье, большое горе, но увеличивать его продолжением распри – не нужно”. Такова была сущность всех речей генерала Куропаткина.

А в одном из селений (скорее всего в Беловодском – Б. М.) он добавил: “Страшное наказание должно свершиться над главарями киргиз, напавших на русских; но строгое наказание последует тем главарям русским, которые из подлой трусости доходят до убийства беззащитных мирных туземцев и до грабежа, позоря русское имя” [(161), 28. 10. 1916 г., №233]. Сам генерал Куропаткин писал об этой поездке: “При въезде в село Беловодское справа и слева от дороги стояли вдовы убитых в траурном киргизском одеянии и как по команде подняли плач, прося меня вернуть их мужей” [(171), стр. 298]. Показательный факт народного горя. Участие женщины Востока в общественном выступлении показательнее количества участвовавших в восстании. Так как при существовавших тогда традициях женщина была ограничена только домашним очагом.

16-го октября в Верном под председательством Куропаткина состоялось особое совещание. Выступил Фольбаум: “Лично полагаю, что степные киргизы (казахи – Б. М.) могут быть наказаны мягче, но пишпекских и пржевальских кара-киргиз надо совершенно изъять из Токмакской долины, долины Кебеня и побережья Иссык-Куля” [(175), стр. 44]. Решение о выселении в горы Нарына киргизов из восточной части Чуйской долины (от с. Дмитриевки), Кеминской долины и побережья Иссык-Куля Куропаткиным было утверждено с обоснованием, как земли, “где мятежники пролили слишком много крови”.

На основании приказа Куропаткина органы переселенческого управления разработали проект выселения киргизов Атекинской и Сарыбагишской волостей в низовья реки Чу, в пески Муюн-Кума, а из южной части Токмакского участка и Иссык-кульской котловины в Центральный Тянь-Шань [(28), стр. 93]. В Семиречье прибыл полковник В. П. Колосовский, командированный из Ташкента. Ему было поручено ведение дел в районе загорных волостей Пишпекского уезда и на сыртах Пржевальского уезда по распределению киргизских волостей, выселяемых из Чуйской долины, Кемина и с побережья Иссык-Куля.

Киргизам на землях, подлежащих конфискации, разрешалось собрать урожай со своих посевов и забрать всё своё имущество, за исключением древесных насаждений, которые отходили в казну вместе с землями. Малопригодные для землепашества участки наиболее активных участников восстания и признанных “зачинщиками” киргизов Сарыбагишской и Атекинской волостей передавались казахам Верненского уезда, не принимавших участия в восстании. Разорённым хозяйствам казахов и дунган, не участвовавших в восстании, была обещана помощь в восстановлении хозяйств. Для этого планировалось привлекать военнопленных, находящихся в распоряжении ведомства земледелия и государственных имуществ.

Лесному ведомству было разрешено отпускать на восстановление мирных киргизских хозяйств строительные материалы в упрощённом порядке. Однако, средства на эти цели выделялись мизерные: на всю разорённую область всего 2 тысячи рублей. [(232), №220 от 12.10.1916 г.]. В декабре 1916 года Министерство земледелия утвердило план Куропаткина, внеся в него следующее дополнение: “оставить свободными от киргизского населения ближайшие окрестности озера Сон-куль и часть долин рек Джунгал и Кукомерена”. [(171), стр. 298], для строительства водохранилищ, регулирующих сток реки Сыр-Дарьи для орошения Ферганской долины и Голодной степи. Да и без этих планов переселенцы-самовольцы из разорённых восстанием сёл стали захватывать киргизские земли.

18-го октября Соколинский (Фольбаум) сообщил в Ташкент о поимке одного из руководителей восстания Каната Абукина. В начале октября, после разгрома восставших отрядом полковника Слинко были пойманы влиятельный киргиз Нарынского участка Курман Лепесов и его сын Исхак. Оба отрицали свою причастность к восстанию, заявляя, что Канат удерживал их силой. Но всё же они военно-плевым судом были приговорены к повешению. Тогда Исхак в доказательство своей невиновности предложил оставить отца в заложниках, а его отпустить на срок, и он поймает Каната.

Полковник Слинко согласился на эти условия и отпустил Исхака Курматова. Через несколько дней Исхак привёл сын сына Каната, который по суду решению военно-полевого суда был повешен в Нарыне. В середине октября Исхак поймал и доставил властям и само Каната. За поимку Каната и его сына Курман Лепесов и его сын были оправданы, а Исхак даже представлен к поощрению и назначен волостным управляющим. [ЦГА КырР, ф. И-75, о. 1, д. 34, л. 44]. 25-го октября сдался властям руководитель восставших селения Токтинского Беловодского участка, скрывавшийся в горах в урочище Учке. [Там же, д. 18, л. 27об].

21-го октября объявили приказ об организации областного и уездных «Комитетов по выяснению и возмещению убытков, причинённых мирному населению мятежом 1916 г. Этим комитетам предписывалось определить убытки и выявить всё, “что может быть обращено в продажу из имущества мятежных туземцев”. [(171), стр. 300]. Комиссии состояли из представителя администрации, местного мирового судьи, податного инспектора, настоятеля церкви, одного из учителей и трёх выборных представителей от города или сельского общества.

Беднейшим семьям, по удостоверениям обществ, были розданы лошади и коровы по количеству угнанных голов. Но это возмещение не могло полностью компенсировать понесённый ущерб, так как киргизский скот ни по своей породности, ни по состоянию не соответствовал породам скота русского населения. Не обходилось и без обманов. Начальник Аулиеатинского уезда отмечал: “Насколько сведения убытков дуты, видно из того, что когда пристав спрашивал отдельно мужа и жену, то один из супругов показал, что погибло 50 пудов, а другой – 400 пудов пшеницы”. [(173), стр. 48].

Суды над участниками восстания.

После того, как основной очаг восстания был погашен, осада Токмака снята и повстанцев оттеснили в горы военный губернатор области 24-го августа издаёт приказ о создании военно-полевых судов, которые в циркуляре губернатора были названы «отрядными судами». [РГА НКВД КирССР, ф. 77, д. 29, л. 8]. На основании Правил о местностях, состоящих на военном положении (17-го июля из-за восстания в Туркестане было объявлено военное положение) гражданские лица также подлежали военному суду за следующие преступные деяния: «1) За бунт против Верховной власти; 2) за умышленное истребление . . . запасов продовольствия и фуража; 3) за умышленное истребление или важное повреждение мостов; 4) за умышленное истребление или важное повреждение . . . телеграфного, телефонного или иного снаряжения, употребляемого для передачи известий; 5) за нападение на часового или военный караул, за вооружённое сопротивление военному караулу и чинам . . . полиции».

В литературе о восстании отрядные суды, как и войска, посланные на подавление восстания, часто называют карательными судами. Но, во-первых, в соответствии с приказом губернатора, членами этих судов назначались только офицеры, как более образованные кадры. [РГА НКВД КирССР, ф. 77, д. 29, л. 7]. Другой причиной такого требования было стремление избежать эксцессов, мести «толпы». Во-вторых, отрядные суды рассматривали только те дела, которые направлялись к ним начальниками гарнизонов или командирами отрядов. Причём, начальники гарнизонов и командиры отрядов обязаны были направлять дела в отрядные суды только тогда, когда «усмотрев в поступающих к ним дознаний, что виновность отдельных лиц в участии в восстании установлена с достаточной очевидностью». [РГА НКВД КирССР, ф. 77, д. 29, л. 7].

То есть, по делам, которые направлялись в отрядные суды, предварительно уже были проведены следственные действия и дознания и виновность подозреваемых была «установлена с достаточной очевидностью». В-третьих, в соответствии с «Инструкцией для действий отрядных судов», «в случае отсутствия в дознании явных признаков преступлений, а равно и в отношении тех лиц, относительно которых нет очевидных доказательств их участия в восстании, дознания должны быть направлены соответствующим чинам судебного ведомства». [РГА НКВД КирССР, ф. 77, д. 29, л. 9].

То есть, в этом случае дела направлялись в гражданские суды. Жёсткой чертой отрядных, как и всех военно-полевых судов, было то, за выше указанные преступления привлекались, как уже говорилось, и гражданские лица, и то, что, в соответствии с приказом о создании отрядных судов, «всем делам о восстании туземцев, имеющим поступать в отрядные суды, не давать направления в кассационном порядке». [РГА НКВД КирССР, ф. 77, д. 29, л. 8]. Но таковы реалии войны, все мы слышали или читали фразу «приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

После подавления восстания начались гражданские суды над бывшими повстанцами. Действующим в то время законом за участие в восстаниях предусматривались наказания от смертной казни и пожизненной каторги до освобождения от ответственности. По статье 100 Уложения о наказаниях уголовных «попытки отторжения от Империи некоторой её части наказываются смертной казнью». Это касается призывов к отделению и создания независимого ханства. Что касается других случаев, связанных с восстаниями против властей, то закон устанавливал очень широкие пределы наказаний в зависимости от различных обстоятельств, сопровождающих преступления во время восстаний.

Самым суровым наказанием являлись каторжные работы, которым подвергались лишь главные виновники, руководители и зачинщики восстаний. Остальные участники восстаний подвергались различным наказаниям, смотря по обстоятельствам, минимальным было заключение в тюрьму на 4 месяца. Закон допускал даже освобождение от наказания тех участников, которые после предупреждения властей прекращали свои выступления. Причём последнее было не красивым заявлением, а широко применялось на практике. То есть, закон учитывал особенности преступлений, совершённых участниками восстаний, где истинными преступниками являлись лишь зачинщики и руководители восстаний, остальные же участники представляли собой лишь толпу, стадо, покорное воле руководителей.

Таковы были условия наказуемости восстаний в мирное время. Понятно, что в военное время наказания были более строгими. По законам военного времени совершённые во время восстаний преступления, сопровождающиеся убийствами, а также с покушениями на убийство, нанесением ран, увечий и побоев чинам войск, полиции и вообще должностным лицам или поджоги – в этих случаях виновные в таких преступлениях присуждались к смертной казни (Ст. 20 Правил о местностях, объявленных на военном положении и ст. 18 Положения о мерах к охране государственного порядка и общественного спокойствия).

По делам о восстании в Туркестане было привлечено свыше трёх тысяч человек, осуждены – 872 человека. Так, например, 10-го января 1917 года мировой судья 6-го участка Пишпекского уезда постановил: «Ахмета Тюлькебаева от задержания освободить за неимением никаких оснований к его задержанию». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 25, л. 34]. Уже только две эти цифры – 3000 привлечённых и только 872 признанных виновными – говорят об отношении российского правосудия к восставшим. Из этих осуждённых к смертной казни приговорили 347 человек; к каторжным работам – 168; к исправительным арестантским работам – 228 и к тюремному заключению – 129 человек. [(186), стр. 87].

Как правило, национальные историки перечислением этих цифр и ограничиваются, хотя дальше следуют не менее яркие факты и показатели. С 25-го июля по 15-ое декабря в Военно-прокурорский надзор поступило 148 дел о беспорядках. Из этого количества были переданы в суд 53 дела с общим числом подозреваемых 1588 человек. Остальные дела были прекращены или переданы к административному рассмотрению. Из 53-х дел, поступивших в суд к 20-му декабря было рассмотрено 40 дел, по которым подсудимыми состояло 933 человека, из которых 346 человек были оправданы. [(44), стр. 81-82]. И это при возбуждённом местном обществе, настроенного против повстанцев.

По общему правилу, на основании 1424-ой статьи Военного судебного устава на рассмотрение Главнокомандующего представлялись лишь приговоры к смертной казни. В изъятие из этого общего порядка Куропаткин, на основании 12-ой статьи Положения о местностях, объявленных на военном положении, издал распоряжение о представлении ему на рассмотрение всех, без исключения, приговоров по делам о восстании. В результате Куропаткин довольно часто смягчал наказания осужденным. Надо отметить многочисленные факты замены генерал-губернатором приговоров судов более мягкими наказаниями. Смертная казнь заменялась 10 – 15-ью годами каторжных работ. Есть случай замены 20-и лет каторжных работ 12-ью месяцами ареста. В докладе царю 22-го февраля 1916 г. Куропаткин писал:

«Считая, что главными виновниками являются главари и туземцы, непосредственное участие которых в убийстве русских людей доказано, я признал возможным смягчить наказание для тёмной массы виновных. В конечном итоге казнено было 51 человек». [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 4548, л. 11об]. Но 7-го марта 1917 года Куропаткин сообщал Министру юстиции и начальнику Главного военно-судного управления сообщал: «Туркестанским военно-окружным и временными военными судами по всем делам о восстании туземцев было приговорено к смертной казни 347 подсудимых. О приведении приговора в исполнение шести осуждённых уведомления ещё не получено. Двум осуждённым исполнение приговоров приостановлено по законным причинам. Последнее моё утверждение приговора к смертной казни последовало 30-го января сего года». [РГИА, ф. 1405, оп. 530, д. 1068, л. 24].

Предположим, что все приговора, в том числе и отложенные, были исполнены, тогда всего получается 40. Нестыковка, но будем ориентироваться на худший вариант. Из 347-и смертных приговоров Куропаткин утвердил только 51. Эту цифру – 51 утверждённых смертных приговора – многие исследователи, говоря о жестокости подавления восстания, "скромно" умалчивают, называя только первую. Примечательно, что за арест погромщиков киргизских хозяйств русские были недовольны Куропаткиным, а помилование приговорённых к смертной казни вообще вызвало протесты. Некто А. Нестеров в ноябре 1916 г. писал а Петроград: «Какая гадость – предать военному суду русских крестьян, поймавших главаря. . . . Теперь всем известно, что Куропаткин освободил всех сартов и киргизов, приговорённых судом к смертной казни. . . . Это за тысячи русских, лишившихся родного крова изувеченных на всю жизнь». [ГА РФ, ф. 102, оп. 265, д. 1059, л. 903].

В опровержение характеристики Куропаткина, как «палача восстания», кроме приведённых фактов, приведу ещё один пример, взятый из воспоминаний В. Клемма, заведующего Среднеазиатским отделом МИДа: «После свержения царя Временное правительство оставило Куропаткина начальником Туркестанского края. Но Комитетом солдатских и рабочих депутатов он был смещён только потому, что был представителем царского режима. С ним обошлись достаточно мягко, подвергнув его домашнему аресту в том же генерал-губернаторском доме. Коренные жители, которые с уважением относились к Куропаткину, тайно явились к нему и предложили выступить против революционеров и восстановить его в должности. Но Куропаткин, желая избежать кровопролития, попросил их не устраивать столкновений». («Вопросы истории», 2004, №12, стр. 13). «Палача восстания» коренные жители стремились бы растерзать, а не предлагать ему защиту.

Надо признать, что приведённые выше данные о количестве осуждённых не совсем полные. В них не вошли сведения об осуждённых военно-полевыми судами в Семиреченской области, решения которых во время восстания не представлялись на рассмотрение генерал-губернатора. А ведь были ещё и самосуды. Так, в Пишпеке, буквально в день приезда начальника края, на базарной площади группа крестьян расправилась с киргизом, опознав в нём, якобы, бывшего повстанца [(161), №233 о 28.10.1916 г.]. В городе Верном 9-го сентября был приведён в исполнение приговор военного суда над Бекбулатом Ашикеевым, который был приговорён к смертной казни через повешение, как руководитель восстания, объявивший себя ханом.

О причинах и корнях жесткого подавления восстания уже говорилось ранее. Не отрицая этого, рассмотрим репрессии после подавления восстания, которые имели и оборотную сторону медали, о чём, делая упор на жестокость подавления восстания, большинство исследователей умалчивают. Наказания за преступления, совершённые на транспорте, против караула и в военное время, устанавливались по законам военного времени, поэтому и были вынесены смертные приговоры. В то же время, статья 269 допускала даже освобождение от наказания тех участников восстания, которые на воззвание властей прекратили выступления и явились с повинной. Таким образом, царская юстиция верно исходила из того, что истинными злоумышленниками являлись руководители восстания, а остальная масса – «покорное их воле стадо». Поэтому большая часть смертных приговоров была отменена генерал-губернатором, за что прокурор Ташкентской судебной палаты упрекал Куропаткина в послаблении, утверждая, что приговоры «и без того недостаточно суровы».
Продолжение в 23-ей части.

Категория: Мои очерки | Добавил: Борис (05.12.2018)
Просмотров: 260 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0