Главная » Статьи » Мои очерки

ВОССТАНИЕ 1916 ГОДА В ЧУЙСКОЙ ДОЛИНЕ. ЧАСТЬ 8-АЯ.

Продолжение, начало в 1-ой части.
В конце письма губернатор предлагал узаконить вывоз опия в Китай. Это, так сказать, благородная цель. Но был ещё и криминальный посыл. Администрация время от времени запрещала выращивание мака. Но несмотря на запреты, дунгане и уйгуры продолжали сеять мак, давая взятки местной администрации, которая закрывала глаза на это правонарушение или запреты отменяла, пользуясь отсутствием закона, запрещавшего посев опийного мака на территории Семиреченской области. Производство опия приносило такой доход,  что этим кормились не только его производители и скупщики, но всё уездное и даже областное начальство.

Вслед за выращиванием начинается и употребление опиума в Семиречье. Первое сообщение об употреблении опиума жителями районов. прилегающих к Чугучаку и Кульдже, относится к 1877 г. Циркуляром губернатора Семиреченской области от 24.05.1877 г. №3127 запрещалось употребление и ввоз опиума в область. [(160), 321 от 28.05.1877 г.]. В 1881 г. по Петербургскому договору Кульджинский край был возвращён Китаю. Вместе с выводом русских войск из Кульджинского края в Семиречье переселилось около 70-и тысяч дунган и уйгуров, не желающих жить под китайским владычеством. Факт для раздумий тем, кто говорит о колониальном гнёте России.

Кроме Джаркентского уезда, переселенцы из Кульджи стали выращивать опийный мак сначала в районе сёл Токмак, Караконуз и Аександровское Пишпекского уезда. Затем посевы мака распространились и в Пржевальский уезд, имеющий более благоприятные условия для его возделывания. Первоначально против выращивания мака боролись экономическими мерами – повышенными налогами. Распоряжением Туркестанского генерал-губернатора от 20.02.1881 года №1521 налог на возделывание опиумного мака в Семиреченской области был установлен в размере 35 рублей с десятины. [(160), №13 от 28.03.1881 г.]. Боясь распространения курения опия, русская администрация переходит к административным запретам на выращивание мака и производство опия.

В 1883 году распоряжением генерал-губернатора устанавливалось, что «возделывание мака, с целью предупреждения выделки опиума, воспретить всему населению части Кульджинского района, остающегося за Россией, а также дунганам, поселившимся в Иссык-Кульском уезде, не распространяя этого воспрещения на крестьянские селения». [(160), №1 от 01.01.1883 г.]. Обнаруженные посевы стали уничтожать. Запрет не распространялся на русских крестьян потому, что они высевали незначительное количество простого мака для кулинарных изделий. Но постепенно выращиванием мака для получения начинают заниматься и русские, и киргизы.

В результате, 14 апреля 1904 года издаётся приказ губернатора области №149 уже без разделения по национальностям: «До сведения моего дошло, что в пределах Семиреченской области разводятся значительные маковые плантации для выделки опиума, который затем вывозится в китайские пределы. Предлагаю уездным начальникам принять меры к запрещению добывать опиум и вывозить его за границу, что запрещается ст. 15 Правил сухопутной торговли с Китаем, приложенных к трактату, заключённому с Китайским правительством 12 февраля 1881 года». [(160), №32 от 20.04.1904 г.]. Первоначально вывоз опиума из Семиречья в Китай был незначительным из-за его массового производства самими китайцами.

В 1906 году в Китае была объявлена десятилетняя программа борьбы с курением опиума. По императорскому указу под страхом смертной казни запрещалось выращивание мака, производство, транспортировка и торговля опиума. В результате революции 1911 г. в Китае была свергнута Цинская династия. Новое правительство, начиная с 1912 г., от декларативных заявлений перешло к жёсткой борьбе с наркоманией и наркодельцами, что заметно повысило спрос на семиреченский опиум, контрабандный ввоз которого в Китай резко возрос. Опиум становится главным товаром контрабанды из Семиречья в Китай.

Вопреки запретам площади посевов опийного мака росли, особенно в Пржевальском уезде из-за близости к границе. Кроме дунган и уйгуров посевами мака стали заниматься все, в том числе киргизы и русские. В 10-х годах XX века в местной печати стали появляться тревожные статьи о распространении курения опиума и "анаши" (гашиша) не только среди дунган и таранчей, но и среди киргизов и русских. Вносились предложения о полном запрете посевов мака на основе Гаагской конвенции 1912 года по борьбе с курением опиума, которую подписала и Россия.

В 1912 году губернатор Семиреченской области, отмечая, что опиум сбывают не только в Китай, но и частично в области, ходатайствовал перед начальником края об установлении в законодательном порядке ограничения посевов мака и конфискации его плантаций при обнаружении на головках мака характерных спиральных надрезов, выполняемых при сборе опиума. Однако, несмотря на ограничения и запреты, мак продолжали выращивать нелегально. Добытый в Семиречье опий, в основном, вывозился в Китай и часто конфисковывался на границе. Семиреченский опий из-за примитивной обработки был низкого качества, поэтому конфискованный продукт не использовался, а сжигался, причём в довольно больших количествах. 

С началом Первой мировой войны Турция прекратила поставки опиума в Россию, а Германия – морфия. Для удовлетворения возросших в с вязи с войной потребностей медицины в обезболивающих средствах, правительство было вынуждено отменить запрет на посевы опиумного мака. В Семиречье для заготовки опиума был направлен уполномоченный Санитарной части принц Ольденбург-Вальнев и с ним десять студентов-химиков для исследований. Департамент земледелия даже рекомендовал посевы мака в Туркестане, введя государственную монополию на закупку опиума-сырца. Причём, если раньше китайцы скупали опиум по 4 – 5 рублей за фунт, то в казённом приёмном пункте опиум принимался по 11 – 15 рублей за фунт. Чтобы конкурировать с казной, китайцы-скупщики подняли цену до 40 – 45 рублей за джин (2,5 фунта). [(295), стр. 73]. То есть, 16 – 18 руб. за фунт, выше, чем официальная цена.

По данным 1923 года в Семиречье десятина пшеницы давала 25 руб. дохода, а десятина мака – 400 рублей. Генерал Я. И. Корольков в своих показаниях о причинах восстания в Пржевальском уезде отмечал: «Появилась возможность сеять мак для добычи опия. Выгода этой операции смутила очень многих киргизов. Многие работники-киргизы покинули своих нанимателей с тем, чтобы принять участие в добыче опия. Цены на рабочие руки возросли. Несмотря, однако, на это, здешняя химическая лаборатория, принимавшая от населения опий, осаждалась массой людей, приносивших его. Большинство в толпе сдававших опий принадлежало киргизам, затем по числу представителей шли дунгане, а потом уже – русские». [(324), стр. 92].

Старший специалист Департамента Министерства земледелия Э. И. Свирловский, направленный в 1916 г. с инспекцией в Семиреченскую область, выделил здесь три опийных центра. Первый в Пишпекском уезде в селе Александровка Беловодской волости и в окрестностях Токмака. Наибольшая площадь посевов мака в Токмакском участке находилась в дунганском селении Караконуз. Второй центр по сбору опиума находился в Джаркентском уезде, где посевы опийного мака были разбросаны по всему уезду, что затрудняло воспрепятствование вывоза его в Китай, граница с которым непосредственно примыкала к опийным районам. В 1916 году в Туркестане под маком было занято 8.500 десятин, из них в Пишпекском уезде – 200, в Джаркентском – 500 дес. Самым крупным центром Семиречья по производству опия был Пржевальский уезд. Здесь ежегодно маком засевалось 5.000 десятин. [(233), 1917 г., №4-5, стр. 256].

Свирловский описывал, что улица возле приёмного пункта была «запружена собравшимися для сдачи опиума туземцами и их лошадьми». Но так как китайские скупщики давали до 50 руб. за джин, то большая часть урожая утаивалась производителями и попадала в руки скупщиков и контрабандно вывозилась в Китай. Весной 1916 года «Семиреченские ведомости» опубликовали заметку из Пржевальского уезда: «Можно ожидать, что цены на рабочие руки возрастут очень высоко. Причина – посев мака в уезде для съёма с него опиума в казну для лекарственных целей. На посев мака у многих глаза и зубы разгорелись. Большие барыши будут. Сеют мак дунгане, сарты, киргизы и русские. Иначе сказать все нации сеют. Некоторые, говорят, не брали сохи или плуга в руки от колыбели своей и обеспечены своим положением, а теперь сеют мак».

Техник Илийской изыскательской партии В. С. Кытманов, прибыв на лечение минеральными водами в Джетыогуз, писал своему начальнику 1-го августа 1916 года: «По уезду производится сбор опиума. Мака насеяно прорва. Платят до 5-и рублей в день. Сборщик опиума получает больше, чем техник изысканий на р. Или». [РГИА, ф. 432, оп. 1, д. 69, л. 106]. В Чуйской долине центрами выращивания опийного мака были дунганские сёла Александровка и Каракунуз (район Токмака). Неслучайно, что манапом Шабдановым при переходе китайской границы после подавления восстания часть взятки была дана опиумом. Расплачивался опиумом не только Шабданов. Как рассказывали беженцы, правитель Кульджи получил от баев и манапов «в подарки лошадей, скот и много опиума».

В Семиречье контрабандой наркотиков занимались, главным образом, таранчи (уйгуры – Б. М.) и дунгане. [(160), неофиц. часть, №74 от 14.09.1907 г.]. С китайской стороны к контрабанде опиума были причастны и сами власти. В воспоминаниях о пребывании в Синьцзяне этнограф И. А. Чеканинский описывает случай: «В Курэ по распоряжению Джень-шоу-ши (помощник Илийского военного губернатора) казнили китайского офицера, не поделившего с губернатором привезённую из России контрабандным путём большую партию опия». [ЦГА КырР, ф. 954, оп. 1, д. 9, л. 75].

В связи с этим фактом Чеканинский отмечал: «Ввоз опия в Китай воспрещён под угрозой смертной казни, тем не менее в Китае, и в частности в Кульджинском крае, существует немало нелегальных опийных организаций по доставке опия из России (Джаркентский и Пржевальский уезды) контрабандным путём. Главными пайщиками этих организаций, в большинстве случаев, состоят знатные купцы, чиновники и сановники. Приведённый мной случай – один из многочисленных штрихов мести высшего сановника, кровно обиженного при дележе опия». [ЦГА КырР, ф. 954, оп. 1, л. 76].

Как писал наблюдатель того времени, «так как у нас пограничный надзор ничтожно мал, а китайский продажен, то контрабанда опиума процветает». Но всё же в результате принятых охранных мер незаконно скупленный и приготовленный к отправке опиум нередко выслеживался и конфисковывался как на месте, так и на границе. Конфискованные партии опиума иногда измерялись пудами. Конфискуемых на азиатской границе наркотиков было настолько много, что Департамент таможенных сборов в 1908 году разрешил не сжигать анашу и другие наркотики, а продавать их за границу для переработки на лекарства. [«Ферганские обл. вед.» №171 от 10.08.1908 г.].

В сентябре 1915 года Начальник края на основе Положения об усиленной охране края издаёт постановление, запрещающее курение, изготовление, приобретение, хранение и сбыт гашиша. За нарушение устанавливался штраф до 3.000 рублей или арест до 3-х месяцев. [(160), №80 от 06.10.1915 г.]. В “Семиреченских ведомостях” за 1916 год часты сообщения о репрессивных мерах в отношении лиц, связанных с опиумом, в том числе и против граждан Китая. Так, постановлением губернатора в мае 1916 года за хранение «анаши» и опиума был оштрафован «временно проживающий в селении Беловодском сарт Ишамбай Маувлянкулов», а в июне – в селе Александровском кашгарский сарт Амахун Маметов.

Постановлением Пишпекского уездного начальника от 23.07.1916 г. в селе Александровском Беловодского участка были арестованы за хранение опиума китайско-подданный Нурали Лифулин и верненский мещанин Джуджуза Чичизов в количестве: у первого 13 фунтов 22 золотника (5,424 кг.), у второго – три четверти фунта. Другим постановлением Пишпекского уездного начальника №101 от 01.08.1916 г. против китайско-подданных Янь Дзянь Чина и других (всего четыре человека) было возбуждено уголовное дело за скупку и хранение опиума в селе Николаевском (Караконуз) Пишпекского уезда. [ЦГА КырР, ф. И-6, оп. 1, д. 2, л. 28об и 30]. Усиление борьбы с контрабандой опиума в связи с введением государственной монополи на его торговлю, конечно, не устраивало китайских контрабандистов опиума.

В Туркестане, и особенно в Семиречье, на отхожих заработках работало много выходцев из Кульджи и Кашгара, «кашгарлыков», как их называло местное население. Чаще всего они трудились на земляных работах (рытьё арыков, строительство дорог и домов) и имели репутацию хороших работников. Но они, привлечённые не только заработками, но и «опиумным делом», были головной болью для пограничников и таможенников, так как многие из них занимались контрабандой. Переводчик Пржевальского уездного управления, губернский секретарь Тулембай Дюсебаев сообщал следствию:

«Относительно опиумного дела могу доложить следующее. В окрестностях города Пржевальска и в волостях (уезда) китайско-подданных дунган и китайцев, прибывших из Китая, было около 12000 человек. Аксакал над китайско-подданными сартами Мантяр Юнусбаев докладывал несколько раз мне и полковнику Иванову о том, что китайцы и китайско-подданные дунгане скупают у киргизов за высокие цены опиумные посевы. Управители Кенсуйской, Курментинской, Бирназарской, Тюпской и Тургенской волостей также докладывали о том же и просили распоряжения о выдворении (китайско-подданных). Я . . . докладывал полковнику Иванову о том, что если не будут выдворены из уезда китайцы и китайско-подданные дунгане, то весь киргизский и дунганский опиум перейдет к ним, так как они подняли цену за 1,5 фунта до 60 рублей». [ЦГА КырР, ф. 34, оп. 2, д. 5, л.150-151].

Эти выходцы из Китая и спровоцированные ими местные дунгане были заинтересованы в восстании, так как в нестабильной обстановке легче можно было осуществить контрабанду. Лишь одно это обстоятельство может служить объяснением восстания пржевальских дунган против империи. [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 50, лл. 33-34]. Вице-губернатор Семиреченской области, посланный в конце сентября в Пржевальск для расследования причин восстания и положения в Пржевальском уезде, докладывал Фольбауму: «Выступление дунган было особенно неожиданным, так как казалось, что именно этим выходцам из Китая жилось особенно привольно под покровительством русской власти. Все они достигли значительного материального благосостояния, вели крупную торговлю, имели постоянное общение с русскими.

«Потому их вероломное избиение крестьян села Мариинского, спасавшихся от нападения киргизов и бежавших из своего села в Пржевальск, вызвало особое возмущение русского населения, которое, в свою очередь напало на дунган, проживающих в городе, и стало их убивать, не разбирая, принимали ли они участие в мятеже или нет. Участие дунган в мятеже является несколько непонятным, что поневоле приходится остановиться на тех обстоятельствах, которые даёт народная молва этому выступлению. По мнению местных жителей, дунгане не сочувствовали киргизскому мятежу и рассчитывали быть вполне лояльными, но пришлый элемент, состоящий из китайско-подданных дунган, в большом числе живших среди наших дунган и прибывших сюда ради обработки маковых плантаций и для выделки опия, якобы, заставили местных дунган чуть ли ни под грозой смерти, примкнуть к мятежникам». [ЦГА КырР, ф. И-75, д. 34, л. 25об].

Верненское жандармское управление перед восстанием сообщало, что «китайцы и китайскоподданные дунгане настаивают устроить бунт», чтобы воспользоваться этим для вывоза опиума. [(295), стр. 73]. Сообщая об обстановке в области, Фольбаум докладывал: «Сейчас положение опаснее всего там, где были постоянные прочные связи с Кульджой через наших дунган и таранчей (уйгуров – Б. М.), а именно в Пржевальском, Пишпекском и Джаркентском уездах. Огромное опиумное дело в этих трёх уездах, особенно в Пржевальском, обеспечило наплыв кульджинских кашгарских выходцев». [ЦГА КырР, ф. И-75, д. 46, л. 103].

«Семиреченские ведомости» (№187 от 21.08.1916 г.) писали: «Там, где соседние Кульджа и Кашгар имеют связи с нашими туземцами, удалось установить вдобавок ещё и влияние на настроение наших туземцев со стороны внешних тёмных сил. Особенно это заметно в уездах, где крупное опиумное дело, заведённое в нынешнем году, привлекло в изобилии китайцев. В частности сильнейшие волнения разыгрались в Пржевальском и Пишпекском уездах, где центр опиумного дела, и сюда в текущем году привлечено много «жёлтых» на Чуйские оросительные работы и на Семиреченскую железную дорогу. Здесь же обнаружено присутствие китайских агитаторов».

Исполняющий обязанности губернатора Семиреченской области А. И. Алексеев в отчёте о восстании также отмечал: «Фактически установлено, что наиболее организованный мятеж вспыхнул там, где широкая агитация успела рельефнее проявиться, т. е. там, где кульджинские и кашгарские выходцы имели более тесные сношения (с местным населением – Б. М.): на Каркаринской ярмарке (Джаркентский уезд – Б. М), в городе Пржевальске и в торговом местечке Токмаке. В отчётном году … обширная культура мака для добывания опиума, внезапно возникшая в Пишпекском, Пржевальском и Джаркентском уездах, привлекла тысячи кульджинских выходцев». [ЦГА РУз, ф. И-1, оп. 31, д. 1182, л. 8об].

Житель Пржевальска К. А. Иванов сообщал: «Один знакомый дунганин говорил мне, что готовится что-то неладное. Призывной возраст бежит кто в Китай, а кто в горы, а китайцы, дунгане и китайские подданные настаивают устроить бунт. Им желательно воспользоваться этим, чтобы увезти опий». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 49, л. 50]. То есть, в подстрекательствах к беспорядкам приложили руку и наркодельцы. А для дунган и уйгуров мероприятия властей в области производства и поставок опиума, преследовавших их за несдачу опиума государству, были даже одной из важных причин восстания.

Но здесь следует подчеркнуть, что участие в восстании приняли пржевальские дунгане; чуйские дунгане, наоборот, выступили в поддержку правительственных войск. Так как основным производителем опиума был Пржевальский уезд, то это подтверждает «опиумную» причину восстания в Семиречье. В тоже время, следует обратить внимание на то, что беспорядки в ряде районов Туркестана произошли уже в начале июля. В июле в Самаркандской области произошло 25 выступлений, в Сырдарьинской – 20 и в Фергане – 86, в Семиречье же выступления начались только в конце первой декады августа. В связи с этим есть предположение, что это связано со сроками сбора урожая опия. Надо было собрать выращенный урожай и переправить его в Китай, что было выгодным и смиреченским производителям опиума, и китайским наркодельцам.

Местная причина и особенность восстания киргизов.

И последнее. Туркестанский генерал губернатор И. В. Самсонов в отчёте о состоянии Туркестанского края в 1909 году называет эту особенность политической, но я считаю её просто местной. Н. Кыдырмышев в статье «Восстание кыргызов в 1916 году» (stormann.blogpost.com/2007/07/1916.html) говорит о «более полувековой лояльности к России» киргизов. Получается, что за 50 лет не было ни одного противоправительственного выступления киргизов, но это не соответствует действительности. И далее: «Северная Киргизия подверглась основательной чистке царскими войсками, несмотря на то, что сохраняла лояльность правительству». А здесь уже, видимо, желая изобразить киргизов невинно пострадавшими, автор противоречит самому себе: рассказывает о восстании киргизов и тут же говорит об их лояльности. А вот генерал-губернатор края говорит о совершенно противоположном:

«Ещё более важными я считаю и соображения политические. Нельзя отрицать общей законопослушности туземного населения. Но и не следует упускать из виду, что история среднеазиатских ханств, а также опыт русского управления Туркестаном указывают на киргизов, как на элемент наиболее беспокойный среди туземного населения. Киргизы-кочевники, отличаясь храбростью и отвагой по условиям своего быта, с наибольшей лёгкостью из всех племён, населяющих Туркестанский край, легко переходят от мирной жизни к предприятиям, носящим или просто разбойнический характер, или при благоприятных условиях принимающим политическую окраску. Наибольшее число участников майских беспорядков 1898 года в Ферганской области дало именно киргизское население.

«Киргизы довольно сильно реагировали на противоправительственную агитацию при первом и втором созыве Государственной Думы, избрав представителей, примкнувших к оппозиционным группам. В Семиреченской области среди инородцев были попытки к организации особых собраний мусульман, собирались тайные сходки для обсуждения политических и религиозных вопросов. Вообще, по законопослушности и надёжности киргизы значительно уступают сартам, а ведущиеся ныне в Семиречье землеотводные для переселенцев работы, затрагивающие интересы киргизов и изменяющие, вызывают среди них недовольство, которое выражается в переселении киргизов в китайские пределы.

«За последнее время было уже несколько случаев кровавых столкновений киргизов с русскими переселенцами. Поэтому Семиреченскую область, с её значительным киргизским населением нельзя считать краем, спокойствие которого обеспечено. Обстоятельство это должно проходить красной нитью во всех мероприятиях на месте и приниматься во внимание при обсуждении и решении в высших правительственных инстанциях всяких вопросов, относящихся к устройству края» (Семиреченской области – Б. М.). [РГИА, ф. 1396, оп. 1, д. 8, л. 40].

Уверен, читатель уже заметил, что в некоторых вопросах я не согласен ни с советскими историками, ни с постсоветскими, национальными авторами. Встретятся разногласия и в дальнейшем повествовании. В данном случае. Государством всегда и везде недовольны, потому что это налоги и обязанности, это некоторые ограничения, это власть чиновников. Вспомним пушкинские строки из «Бориса Годунова»: «Живая власть всегда для черни ненавистна». Но в 1916 году киргизы поступили, как бы сказать, неблагодарно. Если некоторые области Туркестана были действительно завоёваны, для других – характеристика присоединения неоднозначна, то присоединение Северной Киргизии всеми историками оценивается единогласно – добровольное вхождение в состав России.

Находясь под гнётом Коканда, испытывая угрозу со стороны Китая, сталкиваясь с соседями казахами, потрясаемые внутренними междоусобицами, киргизы неоднократно, в течение десятка лет просили покровительства России. Все обращения с просьбой принять их в подданство России исходили от правящих представителей после обсуждения на съездах и курултаях, то есть речь идет об осознанном волеизъявлении. К сожалению, восстание 1916 года показало, что иногда такие заявители смотрели на Россию, как на силу, которая должна была спасти, помочь, защитить в трудный момент, а после исполнения этой миссии устраниться, не мешая властвовать новоявленным феодалам, наверное, до следующей необходимости спасти и защитить.

Дав клятву верности, получив российское подданство, а вместе с ним налоги в два раза меньшие, чем в Кокандском ханстве, и возможность прогрессивного развития, киргизы через 50 лет восстали. Да, были вопросы во время присоединения, потом накопились ещё и новые проблемы. Но решать их силой, как выразился генерал-губернатор И. В. Самсонов, «разбойничьими методами», тем более против русских крестьян, исконными виновниками этих проблем не являвшимися, – не стоило. Поэтому в причинах восстания киргизов была и особенность. Особенностью было то, что трактовать указ от 25 июня относительно киргизов причинной восстания – не совсем точно. Добровольно приняв подданство России, северные киргизы обязались исполнять волю «Ак-Паши – Белого царя». Манап племени сарыбагиш Джантай Карабеков, «с усердием желая поступить под покровительство России», в послании от 29-го августа 1850 года генерал-губернатору Западной Сибири П. Д. Горчакову писал:

«Мы никогда не согласны нарушить данную перед Кораном клятву. Тем более постыден был бы этот поступок, что мы сами искали покровительства для приобретения спокойствия, которое по завершении замысла мы должны будем потерять безвозвратно. Надеемся, что за одно только требуемое с нашей стороны спокойствие нам дадут помощь в нужном случае и сохранят нас от неприятелей». [АВПРИ, ф. 1-7, оп. 6, д. 1, л. 30 – 31]. В другом письме русским властям Джантай добавлял: «Будьте уверены, что наши обещания, наши клятвы никогда не нарушатся, и Вы не встретите от нас сопротивления, даже и мысли об этом. Какие бы ни были обязанности, если они возложатся на нас, постараемся выполнить по возможности». [АВПРИ, ф. 1-7, оп. 6, д. 1, л. 28].

В прошении о принятии в российское подданство бугинские манапы в сентябре 1853 года писали генерал–губернатору Западной Сибири Г. Х. Гасфорду: «Мы окружены с четырёх сторон укреплениями, городами, и цветущими торговлей областями, находимся в беспрестанном страхе. И день, и ночь опасаемся с какой либо стороны нападения. …. Находясь между этими крайностями, мы совсем потеряли голову. Если бы Ваше Высокопревосходительство, оказавши свои милости, не соблагоизволит приказать в некоторых местах по реке Чу, например на урочище Кимен, или в других местах, выстроить укрепления». [АВПРИ, ф. 1-7, оп. 6, д. 1, л. 45 – 48].

При вступлении в подданство Российской империи в 1855 году доверенные от манапов, биев, родоначальников и старейшин племени бугу клялись на Коране и заверяли, что «род бугу … Великому Государю Императору Самодержцу Всероссийскому хочет верным, добрым, послушным и вечно подданным быть и никуда (без) Его Императорского Величества соизволения в чужестранную службу не вступать. Так же с неприятелями Его Императорского Величества вредительской откровенности не иметь. … Против подданных Его Императорского Величества не поступать и все Его Императорскому Величеству принадлежащие права, узаконенные и впредь узаконяемые … оберегать и оборонять, и в том живота своего не щадить. Стараться споспешествовать (способствовать – Б. М.) всему, что Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может». [АВПРИ, главный архив, 1 – 7, оп. 6, 1844 г., д. 1, л. 67-68].

В своих прошениях о принятии в подданство России киргизы руководствовались «восстановлением спокойствия» в своих землях. Но когда внешние угрозы были устранены, и Россией было установлено спокойствие прекращением межродовых распрей, ликвидацией Кокандского ханства, надёжной защитой от Китая, киргизы сами же это спокойствие нарушили, подняв восстание. Нарушены были и прежние клятвы: киргизы не подчинились указу царя и напали на его «верных подданных» – русских.

Что это было: ложная клятва на Коране, невыполнение завета предков или нарушение договора, подписанного при добровольном принятии подданства. Пусть это скажут национальные историки. Я считаю это нарушением родоправителями клятвы и присяги на верность, невыполнением взятых на себя обязательств, нарушением заключённого договора. Член комиссии по обследованию кочевых инородцев Астраханской губернии Ю. А. Бюлер писал: «Присяга верности кочевых азиатских племён в глазах их самих не заключает в себе ничего святого. Она для них лёгкое средство для достижения предполагаемых выгод, и нарушать её при первом удобном случае им ничего не стоит».

Давая такие клятвы во время принятия подданства, Боромбай и Джантай вполне могли и ошибаться, не предусмотреть грядущих последствий вхождения в состав Российской империи. Но вот что писала в 1885 году губернатору Ферганской области «царица Алая» – Курбанджан-датка: «Если вдруг его (Российского государства – Б. М.) не признаем, изменим государству, тогда, я считаю, на нас ляжет несмываемый позор. … В это мирное время я заявляю: весь мой народ, я сама и мои родные никогда не выступим против вас. От нас никакой неприятности не будет. Если мой народ сделает плохо и станет изменником, тогда накажу виновного самой тяжкой мерой, буду вечно мучиться до конца дней своих». [(300), стр. 56].

Это говорила опытная и мудрая женщина, уже прожившая под русской властью десять лет. Бывшая видная деятельница Кокандского ханства, имеющая возможность сравнивать, как было при кокандском правлении, и как стало при русской власти. Прямые потомки знаменитой Курбанджан-датки исполняли её наказ. Во время Андижанского восстания 1898 года её племянник Карабек Хасанов своим предупреждением Ошского уездного начальника о готовящемся восстании спас город Ош от погрома восставшими. [РГИА, ф. 391, оп. 2, д. 184, л. 171]. А в 1916 году правители киргизского общества, не знаю, забыли или пренебрегли наказом Курбанджан-датки.

В 1865 году вышла в свет работа В. В. Радлова «Образцы народной литературы северных тюркских племён», одна из глав которой называется «Наречия дикокаменных киргизов». В тексте эпоса «Манас», записанного В. В. Радловым в 1860-х годах из уст киргизских сказителей племён солто, сарыбагиш и бугу, говорилось: «Белый царь выше Алатовских гор, и Манас будет слушать советы его, тогда никто не сможет угрожать киргизам». В другом месте есть эпизод, в котором повествуется о том, как Манас после удачной охоты, проводив своих джигитов с добычей домой, сам отправляется на запад для переговоров с «Белым царём». После установления дружественных отношений Манас обещает русскому царю: «Ак падыша элине типти озюм тийишпейм». – «Подданных Белого царя трогать не буду». [стр. ?].

Даже если это импровизация отдельного исполнителя эпоса, она отражает состояние общественного сознания того времени, наказ потомкам. Но с устранением кокандского ига с помощью России эти клятвенные обещания забылись. Да, была льгота инородцам по несению воинской повинности. Но если создавшиеся трудные условия войны вынудили правительство лишить ранее предоставляемой льготы по отбыванию воинской повинности, то неисполнение царского указа – это нарушение ранее данной клятвы и принятых обязательств, неисполнение, особенно в условиях военного времени, законов государства, в которое сами же стремились. Тем более что призыв проводился на более льготных условиях, чем, например, по сравнению с русским населением страны: призываемых инородцев отправляли не на фронт, а на тыловые работы.

НЕВЕРИЕ ВЛАСТЕЙ СООБЩЕНИЯМ О ГОТОВЯЩЕМСЯ ВОССТАНИИ.

В 1910-12 гг. Генеральным штабом и Советом государственной обороны были разработаны мобилизационные и оперативные планы на случай возможных осложнений на границах империи, в том числе и для Туркестана при конфликте с «англо-афганцами». При этом план возможной войны с афганцами и поддерживающими их англичанами не рассматривал вопросов безопасности российской власти в Туркестане и возможных восстаний местного населения в поддержку противников. В плане не было указаний на изменение стратегии и тактики ведения военных действий в случае обострения ситуации внутри Туркестана, хотя было хорошо известно, что местные элиты, особенно бухарские, воспринимали российскую власть, как колониальную. Это свидетельствует о том, что разработанный оперативный план исходил из неверных представлений прочности российской власти в крае, и что она легко справится с любыми возможными внутренними осложнениями.

В то же время в рапортах Туркестанского охранного отделения сообщалось о том, что идёт агитация, сбор денег и распространение воззваний в пользу Турции. Утверждалось, что мусульманское население нельзя считать благонадёжным, несмотря на то, что оно высказывает свою лояльность властям. Учитывая такую обстановку, МВД при подготовке указа 5-го июня 1916 г. обратилось со специальным запросом к Туркестанскому генерал-губернатору: «Можно ли считать по состоянию полицейской и военной силы подавление могущих возникнуть .беспорядков или волнений обеспеченным» (Большевик Казахстана. 1936, №5, стр. 49).

Надо признать, что профессиональный уровень полицейских чиновников в Туркестане оставлял желать лучшего, и поэтому большого доверия к агентурным данным не было, тем более, что с мест поступала противоречивая информация. С одной стороны, говорилось о деятельности вражеских агентов, о росте протурецких настроений с другой, сообщалось о стабильности ситуации. Вновь назначенный в январе 1916 г. начальник Туркестанского охранного отделения полковник Волков признавал, что о действительном настроении населения охранное отделение осведомлено весьма поверхностно.

Поэтому генерал-губернатор и руководство края считало, что донесения с мест о дестабилизации обстановки не соответствуют действительности. Соответствующее настроение было и у властей на местах. Заведующий полицейской частью Загорного участка Пишпекского уезда Н. М. Мельников, впоследствии убитый восставшими, на запрос управления Изысканий по устройству водохранилища в верховьях р. Сырдарья об усилении охраны изыскателей в связи с поступившими сведениями о волнениях 26-го июля отвечал: «Никаких слухов, носящихся среди киргизов по поводу призыва их на работы, до меня не доходило, работы идут спокойно. . . . Если среди киргизов и носятся какие-нибудь слухи, то это просто ерунда, и придавать им значения не надо, конечно, если донесутся слухи более справедливые, то будут немедленно приняты меры. [РГИА, ф. 426, оп. 3, д. 205, л. 61-62].

Восстание в Пишпекском уезде началось 8-го августа, а 3-го августа и. д. начальника Пишпекского уезда подполковник Рымшевич сообщал в областное жандармское отделение: «Уведомляю Ваше Высокоблагородие, что среди населения вверенного мне уезда, русского и мусульманского, никаких слухов, возмущающих общественное спокойствие и вызывающих общественное внимание, а также происшествий, возбуждающих толки и волнения, в течение июля не было». Через пять дней восстали киргизы Чуйской и Кочкорской долин Пишпекского уезда, «подготовляясь к мятежу в течение месяца» . [РГИА, ф. 1292, оп. 1, д. 1933а, л. 488].

М. А. Фольбаум 6-го августа докладывал А. Н. Куропаткину: «В Токмаке сарты лично мне изъявили готовность исполнить наряд. Что касается киргизских волостей, то до 4-го августа из всех уездов были ежедневные донесения уездных начальников и начальников гарнизонов, что настроение везде спокойное, за исключением нескольких волостей Лепсинского, Джаркентского уездов и Нарынского участка, где замечено было стремление киргизов идти в Китай». [ЦГВИА, ф. Штаб Туркестанского военного округа, оп. 4, д. 35, л. 121]. В перечне уездов М. А. Фольбаум отдельно отметил Пишпекский уезд: «Имею сведения от 4-го августа, что в Пишпекском уезде явилась новая причина волнений, ибо население вдруг осталось недовольно порядком выбора рабочих по приговорам, хочет просить жеребьёвки». [Там же, с. 122]. Но опять же не с опасениями восстания, а как незначительные недовольства, связанные с порядком выбора рабочих.

Русское же население на местах замечало изменение обстановки. Жительница села Сазановки Пржевальского уезда в связи с военным положением сообщала: «Обычное течение жизни было нарушено и тяжело отзывалось на населении, но всё же до последнего момента никто не предполагал и не верил, что киргизы пойдут на открытое восстание. (Хотя) ещё в июле месяце 1916 г. ходили тёмные слухи, что киргизы намерены свести старые счёты с русскими, что последняя мобилизация (набор киргизов на тыловые работы – Б. М.) ещё подольёт масла в огонь, что киргизы, пользуясь недостатком в крае войск и мужского населения, будут мстить. . . . Но, повторяю, до последнего момента никто не верил в возможность повсеместного бунта». [ЦГА КырР, ф. 34, оп. 2, д. 5, л. 67об].

Крестьянин из Токмака Иваненко Григорий Кондратович рассказывал: «Некоторые предвестники киргизского восстания обозначились довольно рано. Ещё в начале июля было замечено, что многие киргизские семьи уезжают из Токмака. Многие рабочие побросали работу у крестьян и ушли. Приблизительно за неделю до восстания базар в Токмаке стал малолюдным. Приезжавшие киргизы держались как-то настороженно и, как будто, что-то высматривали. Когда мне в качестве стражника по сбору опиума приходилось ездить по Каракунузским и Карабулакским участкам, я обратил внимание, что многие аулы ушли». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 27, л. 13об].

Заведующий переселением в Пишпекском подрайоне добавлял: «Слухи о замышляемых киргизами беспорядках с целью нападения на русские посёлки проникали ещё в первых числах августа. Однако никто в справедливость этих слухов верить не хотел, поэтому все крестьяне до самого начала беспорядков оставались в своих посёлках совершенно спокойными, вполне уверенные, что киргизы на выступление против правительства не отважатся». [РГИА, ф. 396, оп. 7, д. 764, л. 56]. Заведующий переселением Верненского подрайона утверждению властей о том, что крестьяне «оставались совершенно спокойными», сообщал противоположное.

Он отмечал, что с началом войны, после проведения массовой мобилизации «население отдалённых посёлков стало бояться туземцев, так как, по словам переселенцев, киргизы стали вести себя более дерзко и прибегать к запугиванию. Это тревожное настроение, хотя и не имело серьёзных оснований, но очень было распространено. Из-за распространившихся слухов несколько крестьянских семей из посёлка Викторовского (Верненский уезд – Б. М.) собрались уезжать. И только мой выезд на место с уездным начальником и приставом успокоил население. Замечается частичный переезд из отдалённых селений семей солдаток в город и крупные центры». [РГИА, ф. 391, оп. 5, д. 1786, л. 19-20].

Кроме местных слухов, в Семиречье неофициально поступали известия об уже начавшихся волнениях в центре Туркестана. Начальник Туркестанского почтово-телеграфного округа циркулярной телеграммой 18.07.1916 г. сообщал: «По донесениями некоторых уездных начальников чины почтового и других ведомств начинают обмениваться тревожными телеграммами, без всякого к тому основания, чем крайне волнуют население. Предлагаю всех виновных за распространение неосновательных тревожных слухов привлекать к ответственности». [ЦГА РКаз, ф. 44, оп. 1, том 4, д. 20076, л. 35]. Но администрация, несмотря на поступающие сведения об угрозах русскому населению, о готовящемся восстании не предполагала такого варианта развития событий. Об этом говорит факт отправки накануне восстания из Верного в Пржевальск транспорта с оружием, практически, без охраны.

Другим подтверждающим фактом, что областное руководство не верило в возможность восстания, является то, что в Пишпеке, в связи с начавшимся восстанием, «застряли» отдыхавшие на Исыкатинских водах дочь губернатора области Фольбаума и жена с дочерью Верненского уездного начальника, которые были отправлены из Пишпека только 17-го августа. [ГАРФ, ф. 1807, оп. 1, д. 296, л. 67об]. Областное руководство не верило даже донесениям официальных органов. Заведующий Розыскным пунктом в Семиреченской области (жандармское отделение) В. Ф. Железняков докладывал: «Должен сознаться, что моя агентура в киргизской среде была слаба. . . . Но всё же уже 15-го июля я выяснил, что киргизы вооружаются, куют пики и заготавливают оружие, предполагая разрушить телеграф. . . .

«16-го июля я донёс Губернатору: «Киргизы волостей Верненского уезда, сговорились, в случае призыва их, напасть на русские селения и почтовые станции Самсы, Таргап и выселок Бургунь, а также уничтожить телеграф в районе этих станций». [РГИА, ф. 1292, оп. 1, д. 1933а, л. 482об]. Всего же, как сообщал заведующий Верненским розыскным пунктом ротмистр В. Ф. Железняков, «по подготовке мятежа мною (было) составлено 47 агентурных записок». [РГИА, ф. 1292, оп. 1, д. 1933а, л. 489об]. Но, например, Верненский прокурор в своём представлении в Ташкентскую судебную палату утверждал, что «возможность нападений туземцев Семиреченской области на русское население представляется почти невероятной». [РГИА, ф. 1405, оп. 530, д. 1019, л. 93].

Однако токмакского крестьянина Фёдора Журавлёва знакомый киргиз ещё до начала восстания предупредил, чтобы «он остерегался, так как киргизы собираются бунтовать и перерезать русских» Журавлёв об этих донёс властям, но заявлению не поверили. [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 27, л. 14]. О подобном факте сообщал и Карташов Ефрем Родионович из Токмака: «О восстании ходили слухи и на базаре. Один торговец однажды пригрозил двум крестьянам, что киргизы будут резать русских. Об этом факте было заявлено в полицию, но факт остался нерасследованным». [Там же, л. 18об]. О назревающих волнениях докладывали даже представители киргизской администрации.

Характерный факт в Пржевальском уезде приводит Ю. А. Абдрахманов: «Администрация (киргизская) была осведомлена и знала, что идёт подготовка к восстанию. Часть манапов, должностных лиц и киргизской верхушки, например, предлагали Каракольскому уездному начальнику взять под стражу от каждого аула по одному – два влиятельных лица, особенно тех, которые стоят за восстание. Сторонники такой меры уверяли, что в таком случае киргизы не поднимут восстание, желая сохранить жизнь пленникам. Но вместо того, чтобы принять соответствующие меря предостережения Пржевальский уездный начальник Иванов иронически спросил: «С палками воевать хотите? Не победите». («Крестьянский путь» №105 от 17.06.1926 г.).

Руководитель восстания в Шамсинской волости Мамбеталы Мураталин сообщал следствию: «Некоторые из волостных управителей посылали в Токмак приставу и в Пишпек уездному начальнику сообщения о волнениях среди киргизов, однако начальство на это не реагировало». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 15, л. 27]. Наоборот, возможно, учитывая военное положение, власти старались пресекать эти «панические» слухи. Выносятся постановления о заключении под стражу на несколько суток лиц, «распространяющих ложные слухи». Так, за несколько дней до восстания в Токмакское волостное правление явился киргиз Шамсинской волости Бектурсун Бесалаев (в другом документе Бегалин) и сообщил старшине о предстоящем восстании.

Старшина не поверил этому и не стал докладывать приставу. На следующий день Бесалаев снова пришёл к старшине и, узнав, что приставу не сообщили о его донесении, стал ещё усиленнее просить, чтобы доложили приставу о его сообщении. Старшина доложил приставу Байгулову, тот допросил информатора и для проверки полученных сведений выехал в Кегеты. Общим наблюдением ничего особенного не было обнаружено, а манапы подготовку к восстанию отрицали и заявили, что Бесалаев кляузник, клеветник и вор. Пристав поверил манапам, арестовал Бесалаева и 8-го августа утром отправил его в пишпекскую тюрьму, а в 12 часов токмакчане узнали о начавшемся восстании. [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 48, л. 42].

Крестьяне соседнего с Беловодским Меркенского участка впоследствии сообщали генерал-губернатору, что они ещё до начала восстания «докладывали приставу, что киргизы хотят разграбить и сжечь (русское) население, но пристав и слушать не хотел. Доложил сначала крестьянин Андрей Михайлович Шкилёв, на него пристав составил протокол, потом докладывали ему Кузьминский сельский староста с железнодорожным жандармом, на них тоже пристав составил протокол. [ЦГА РКаз, ф. И-146, оп. 1, д. 66, л. 84об]. Обвинения в распространении панических слухов касались не только простых граждан. Заведующий Верненским жандармским отделением докладывал Департаменту полиции:

«Уже 15-го июля я выяснил, что киргизы вооружаются, куют пики и заготавливают оружие, предполагая разрушить телеграф. Мой доклад об этом областному Начальнику вызвал не только недоверие, но и насмешку и даже обвинение в умышленном преувеличении». [РГИА, ф. 1292, оп. 1, д. 1933-а, л. 482об]. (Речь шла о юго-западных волостях Верненского уезда.). На съезде Семиреченского казачества, состоявшегося в апреле 1917 года, сообщалось, что подъесаул Бакуревич за 18 дней до начала восстания сообщал губернатору Фольбауму о готовящемся выступлении. Однако Фольбаум никаких дополнительных распоряжений по этому сообщению не сделал.

После выступлений в Ферганской долине Начальник Туркестанского почтово-телеграфного округа сообщал: «Из многих учреждений получают донесения о грозящей опасности (почтовым) учреждениям. Прошу Вашего распоряжения о назначении на каждое учреждение полицейской или военной охраны. Посему предлагаю усилить надзор, особенно ночью, за всеми почтовыми учреждениями уезда мерами полиции, донеся, требуется ли военная охрана». [ЦГА РКаз, ф. 44, оп. 1, том 4, д. 20076, л. 35]. На что помощник генерал-губернатора утверждал: «Защита русских железнодорожных посёлков прочно обеспечена. Заканчиваю охрану всех посёлков коренных областей края, исключая пока лишь слишком отдалённые». Но в Чуйской долине и на Иссык-Куле не только отдалённые, но и сёла, расположенные на почтовом тракте, к обороне подготовлены не были. О чём свидетельствуют погромы сёл в восточной части Пишпекского уезда, а особенно на Иссык-Куле и в Загорном участке.

К. Баялинов, после мытарств и скитаний вернувшись из Китая и увидев свои места, вспоминал: «Село Кочкорка (Загорный участок Пишпекского уезда – Б. М.), центр четырёх волостей. Когда-то в нём были добротные каменные строения, много магазинов и лавок. После восстания его невозможно было узнать: дома и постройки разрушены, везде следы пожаров». Причинами этих погромов были неверие властей в возможность восстания, запоздалые меры, предпринятые губернатором области, разбросанность сёл, разоружение населения, и ограниченное, в связи с войной, количество войск и мужского населения в области. Да и имеющиеся войска, казачьи сотни и караульные команды были задействованы патрулированием границы и путей сообщения, охраной лошадей и скота, поставленного населением для армии, конвоированием и охраной военнопленных.

О стихийности восстания.

Восстание часто называют стихийным. Хотя централизованного руководства восстанием не было, но некоторые признаки подготовки и организованности были. Об этом говорят описанные ранее тайные совещания манапов Пишпекского уезда. Настоятель прихода села Мещанского Джаркентского уезда священник Василий Калмыков сообщал: «Более двух месяцев было слышно, что местные нации: киргизы, сарты и таранчи хотят громить и убивать русских, и что, будто бы, для этого готовят оружие». [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. №2767, стр. 107]. Об этом же говорит настоятель церкви села Преображенского на Иссык-Куле: «О том, что среди киргизов началось брожение и готовилось вообще избиение русских, для чего киргизы готовили всякого рода оружие, ходили слухи ещё в первых числах августа. Но кто об этом решался доносить начальству, тому грозили тюрьмой и уверяли, что всё обстоит благополучно». [РГИА, ф. 796, оп. 442, д. №2767, стр.84].

Доносили о подготовке восстания и официальные лица. Заведующий Семиреченским розыскным пунктом В. Ф. Железняков сообщал губернатору, что киргизы Пишпекского уезда и нескольких волостей Верненского уезда собирались у волостного управителя Николаевской дунганской волости Булара Могуева, где обсуждали призыв на тыловые работы, «чтобы не давать людей в солдаты, а собираться и пойти к Булару, который будет командовать киргизским войском». [ЦГА РКаз, ф. Прокурора Верненского окружного суда, д. 21040б, л. 100]. О совещаниях манапов отмечалось и ранее, но там шла речь, как относиться к указу, к набору рабочих. Здесь же уже встречаются представители киргизских и казахских волостей, упоминается о, громко сказано, «киргизском войске», т. е. о вооружённых отрядах. В донесении не указана дата этого собрания, а Булар Могуев впоследствии выступил против восставших, о чём с похвалой отмечал Фольбаум.

Киргиз Шамсинской волости Б. Бегалиев сообщал следствию: «В июле месяце 1916 года почётный киргиз Шамсинской волости Максым-Ходжа, разослав своих джигитов, собрал на совещание в ущелье Кегеты почётных киргизов и много букары. На этом совещании старшина 7-го аула Калчи Токчулуков прочитал полученную Максым-Ходжой от Исенгуловской и других волостей Пржевальского уезда бумагу, в которой говорилось, что пржевальские киргизы к восстанию уже готовы, ружья и пики у них заготовлены. … По результатам совещания Максым-Ходжа составил ответ, в котором говорилось, что шамсинские киргизы охотно присоединятся к восстанию и необходимое оружие себе изготовят. Ответ был вручен исенгуловским киргизам, которые уехали обратно. Копии этого ответа Максым-Ходжа разослал Тынаевской, Сарыбагишевской, Атекинской, Байсеитовской и Нурмамбетовской волостям». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 49, л. 8].

По сведениям, поступивших из разных источников, заготовкой оружия занимались во всех волостях Токмакского участка, загорных волостях Пишпекского уезда и Атбашинского участка. [(31), стр. 729]. Тот же Бегалиев добавлял: «По распоряжению Максым-Ходжи в Кегетинском ущелье кузнец Мамут Чоткарин стал изготовлять наконечники (для) пик, древко же каждый должен был сделать для себя сам. Изготовление оружия велось тайно в необитаемой щели Кол. Пики, по мере их изготовления раздавались, так что склада оружия не было». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 49, л. 11]. Крестьянин села Орловки Семён Оноприенко так же показывал следователю: «В полутора верстах от моей мельницы была кузница киргиза Джумалы Кунаева, на которой я бывал и видел, что он делал, копья, ножи, кинжалы, исправлял ружья, отливал картечь и выкатывал в чугунах дробь. До объявления призыва Джумалы делал всё это в небольшом количестве, но после оглашения набора делал в очень большом количестве». [Там же, д. 25, л. 35].

В первых числах августа киргизы Атекинской волости начали усиленно собираться к перекочёвке: готовили потники под седло для лошадей, увязывали в тюки своё имущество. На вопросы крестьян, что это значит, они ничего не отвечали. [Там же, д. 49, л. 6]. Показательным фактом, подтверждающим подготовку к восстанию, является начало восстания на Иссык-Куле. В Пржевальске перед восстанием цены на лошадей поднялись в 3 – 5 раз, кузницы были загружены ковкой лошадей, кузнецы за ковку лошадей повысили цену с 50 коп. до 4-х рублей. [Там же, д. 49, л. 50].

Настоятель Пржевальского собора М. Заозёрский отмечал, что «киргизы внезапно, одновременно (значит, у них был заговор) 10-го августа напали на беззащитные русские селения всего уезда». [РГИА, ф. 1276, оп. 11, д. 89, л. 287]. «В городе Пржевальске, на базаре сигналом послужил свист промчавшейся пары. Киргизы, как горох, рассыпались из приёмочного и кассового помещений опийной организации и с базарной площади». [РГИА, ф. 396, оп. 7, д. 764, л. 64]. В перечне оружия, отбито в одной из стычек с повстанцами на р. Тюп, сообщалось не только о 14-и отбитых ружьях, но и о приспособлениях «для снаряжения гильз и изготовления пуль». [ЦГА КырР, ф. И-75, оп. 1, д. 34, л. 42].

Крестьянка Л. И. Юхтина при бегстве из Быстрорецкого в окрестностях Карабулака была взята в плен восставшими. Она рассказывала: «Киргизы отобрали у меня 8 рублей и отвезли в Красную Речку. По дороге они расспрашивали, не разбили ли немцы русских, как идёт война с турками, сколько войск в Токмаке и как они вооружены? В Красной Речке я видела, как обучали бойцов. Некоторые команды произносились по-русски. Всего за дальностью расстояния я расслышать не смогла. На месте мне сообщили, что у них в плену ещё 10 русских женщин, и что их всех будут держать до окончания войны с русскими. Киргизы говорили, что они ведут именно войну с русскими, и что обязательно возьмут Токмак и после победы будут жить очень богато». [Там же, д. 49, л. 44 – 45]. Начальник Семиреченского отделения жандармского Управления Ташкентской дороги А. М. Косоротов 11-го августа докладывал начальнику Туркестанского охранного отделения М. Н. Волкову:

«Скопища киргизов находятся на Курдае, в Боомском и Иссыгатинском ущельях и на Сусамыре, каждое численностью от 10-и до 20-и тысяч. Сегодня появились скопища в предгорье против Беловодского. . . . По достоверным сведениям все названные скопища ждут сигнала о начале общих и согласованных действий. Нет сомнения, что всё организовано и руководится умелыми людьми и настолько предусмотрительными, что даже дорога на Сусамырском перевале исправлена самими киргизами для того, чтобы сусамырское скопище могло свободно и скоро двинуться на Пишпек и окрестные сёла. [РГВИА, ф. 400, оп. 1, ч. 1, д. 4546, л. 261]. Дружное начало осады Токмака подтверждает сообщение Косоротова об «общих и согласованных действиях». Поэтому, учитывая отмеченные факты, строго стихийным восстание назвать нельзя, а, скорее, плохо подготовленным.

Опровержение характеристики восстания, как антифеодальное.

Теперь о характеристике восстания, как антифеодальное. Миндлин З. в статье «Киргизы и революция» (Новый Восток. 1924, №5, стр. 217) писал: «Примитивный патриархальный строй исключал классовую внутреннюю борьбу в среде киргизов. Несмотря на кабальную зависимость массы киргизского населения от баев-богачей, в ауле не проявлялась организованная классовая борьба из-за специфических особенностей патриархальной среды, подавлявшей малейшие попытки к сопротивлению и борьбе». В результате таких условий в киргизском обществе манапы не могли не знать о подготовке восстания против них и никоим образом не допустили бы такого.

Здесь и далее я неоднократно буду ссылаться на отчёт драгомана российского Генконсульства в Кашгаре Г. Ф. Стефановича о положении в Синьцзяне беженцев после восстания 1916 года, поэтому предварительно скажу о нём несколько подробнее. В дореволюционных источниках переводчиков называли драгоманами. В российском МИДе драгоманом называлась штатная должность в посольстве или консульстве. Драгоманы занимались не только переводами, но и выполняли другие работы по консульству: подменяли отсутствующих сотрудников, а также им давались поручения, связанные с разъездами по консульскому округу.

Сотрудник Российского консульства в Кашгаре Стефанович, занимаясь делами беженцев в Китае, дал объяснение о подготовке и руководстве восстанием манапами: «Объяснение этого кроется в родовой организации киргизского общества. Строгое и безответственное подчинение старшему в роде. . . . Богатые киргизы, занимающиеся торговлей или земледелием, были бесспорно против всяких волнений и склонны были удовлетворить требования призыва рабочих, так как, помимо материального ущерба, который был неизбежен для них в случае мятежа, они, как более осведомлённые, видели бессмысленность и гибельные последствия от неповиновения властям.

«Но этот класс лиц, как немногочисленный, хотя и пользовавшийся некоторым влиянием у киргизской массы, не в состоянии был противодействовать главарям, так называемым, манапам, большинство коих и было волостными управителями. У последних было достаточно причин, чтобы противиться призыву киргизов. Господствуя почти неограниченно над киргизской тёмной массой, над её имуществом и чуть ли ни жизнью (последнее не является преувеличением, так как бывали случаи убийства нежелательных манапам лиц, при чём сами они оставались в стороне), манапы усматривали в призыве киргизов на работу угрозу своему безответственному и неограниченному господству над ними.

«Главари это прекрасно сознавали, что власть их держится только благодаря невежеству и темноте киргизов, которые в общей своей массе, помимо гор и своего аула, ничего не видели. С призывом же на работы, у этой массы неизбежно, как результат более тесного общения с русским населением, могли зародиться хотя бы элементарные представления о праве, что в дальнейшем принесло бы конец господству манапов. Последние могли предвидеть это, наблюдая проявление противодействия манапов со стороны киргизов, перешедших на оседлое положение». [(44), стр. 86-87].

На совещании секретарей национальных парторганизаций тюркско-татарской группы 2-го января 1926 года секретарь Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) И. А. Зеленский в своём выступлении про Киргизию говорил: «Там крепкий родовой быт, и коммунисты руководствуются не директивами партии, а указаниями начальника рода или вождя. («Исторический архив», 2015, №5, стр. 103). Если такое положение существовало в партии в 1926 году, после 9-и лет Советской власти, то о каком антифеодализме может идти речь в ауле в 1916 году. Это дань советских историков принципу классовой борьбы коммунистической теории.

Продолжение в 9-ой части.

Категория: Мои очерки | Добавил: Борис (08.02.2018)
Просмотров: 594 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0